— В город? За каким чертом? — удивился майор.
— Не знаю. Но… Там следы еще…
— Что за следы?
— На бронетранспортере уехало не два человека, а четыре. Или даже пять. Причем, судя по размеру обуви, одна из них женщина. Ну, или подросток.
Самохин присел на стул и стал задумчиво растирать лоб ладонью, которой только что тер неизвестный металл. Вдруг он резко поднялся и вперил в порученца ненавидящий взгляд.
— Мать вашу! Этот урод! Этот чурка! Он провел нас! Разыграл сцену с этим кретином Борщовым, а сам выпустил стечкинцев и свалил с ними! И получается, он прихватил с собой и Крота с Гжелихой?!
Порученец молчал. Он медленно опустил взгляд на брезентовую сумку, что висела у него на правом плече. Из нее доносился еле слышимый треск. Теперь этот звук расслышал и Самохин.
— Что, что у тебя там жужжит, черт подери?!
Порученец осторожно извлек из сумки дозиметр.
— Шеф это…
— Дозиметр? Во что вы там вляпались на улице?!
— Он только что молчал, шеф. Мы не во что не вляпались… Это что-то здесь, — человек протянул прибор вперед, датчиком к столу, и треск усилился.
— Что происходит? — в нотках голоса Самохина уже было не раздражение и властная злость, а ясно различимая доля испуга.
— Шеф, что это? — порученец обратил внимание на странные цилиндры, стоявшие на столе и, медленно подошел, направляя дозиметр на них. Треск стал еще громче и интенсивнее.
— Шеф!!! — человек с прибором резко отпрянул и попятился к двери. — Откуда вы это взяли?!
— А что это такое?!
— Я не знаю, но оно очень радиоактивно!
«Клеймо на внутренней свинцовой крышке!» — ужалила вдруг в самые недра мозга мысль, и Самохин кинулся к столу. Схватил свинцовую крышку и внимательнее посмотрел на клеймо.
235U… Неприметная надпись в конце какого-то слова под свастикой в зубчатом круге…
УРАН ДВЕСТИ ТРИДЦАТЬ ПЯТЬ!!!
Из уст Самохина вырвалось бранное слово, и он отбросил свинец так, словно тот превратился в огромного, страшного и ядовитого паука.
— Уйди с дороги! Это уран! — заорал староста общины, кидаясь на выход из этого ставшего вдруг проклятым помещения.
* * *
Павел Стечкин оседлал стул, сложив руки на его спинке. Перебирая в пальцах старую бензиновую зажигалку, он пристально смотрел на человека, сидевшего напротив. Буквально в паре метров от него.
После того, как с этого человека сняли его комбинезон, под ним обнаружилась камуфлированная одежда с расцветкой, известной как «пятнышко». Человек был брюнетом. На вид чуть более тридцати лет. Голова забинтована. Но бинты наложили уже тут, в бункере, как и пластырь на разбитую переносицу. Руки незнакомца были скованы наручниками позади стула.
— Эдик, я думал, арийцы выглядят… как бы это… чуть более по-арийски, — хмыкнул Стечкин, слегка повернув голову влево, в сторону сидевшего на койке и закинувшего ногу на ногу Шестакова.
— В каком смысле? — прапорщик продолжал рассматривать трофейный нож, изъятый у пленного.
— Да в прямом. Ты глянь на него. Смуглый. Брюнет. Глаза черные. Где же белокурая бестия-то?
— А ты, Василич, Геббельса с Герингом видел? Они, что ли, соответствовали шаблону? — кашлянул Шестаков.
— Нет, Эдик, не видел. Я не такой старый, как ты.
Лицо незнакомца чуть исказилось от мимолетной ухмылки. Впрочем, он продолжал смотреть мимо майора, в стену, и шмыгать пострадавшим носом.
— Ладно, гвардии старший прапорщик, как допрашивать-то его будем?
— У меня паяльная лампа есть, — пожал могучими плечами седой Эдик.
— Да нет, — Стечкин поморщился. — Кто-нибудь у нас немецкий знает?
— Альфтан. Он же сам немец.
— Ну, так он русский немец. Его предки, кажись, с Петровских времен на Руси живут.
— Да, но немецкий язык он знает. У него, вроде, тетка в Ганновере после горбостройки обосновалась.
— Да? — удивился майор. — А чего я не знал?
— Дык, — Шестаков хмыкнул, — чай, не актуально было до сего дня.
— Ну ладно, — Стечкин повернул голову назад, к двери, и крикнул. — Боря! Колесников! Капитан!!!
Дверь приоткрылась, и показался Борис, благодаря которому пленный сейчас находился здесь.
— Я тут, командир.
— Ты броневик ихний нарисовал уже?
— Да, — Колесников протянул листок бумаги прапорщику.
Шестаков взглянул на рисунок и поморщился:
— Это что за мать его такое? Боря, да у меня внучка лучше рисует.
— Ну, блин, извиняй. Я не Репин, — раздраженно развел руками капитан.
— Зато Пикассо — тот еще, — покачал головой Эдуард.
— Ну, ты можешь опознать, что за машина?
— По этим каракулям? Да это психиатру надо отдать, чтобы он опознал твою болезнь, капитан.
— Да ну тебя к черту, в самом деле…
— Ладно, хватит вам, — досадливо сморщился Стечкин, — Боря, позови младшего сержанта Альфтана. Мухой его сюда!
— Понял, — Колесников кивнул и скрылся за дверью.
Павел продолжил внимательно наблюдать за пленным. Он готов был поклясться, что во время обсуждения рисунка Бориса тот снова ухмыльнулся. Стечкин извлек портсигар из нагрудного кармана. Достал оттуда папиросу и прикурил от той зажигалки. Пленник задержал взгляд на курительных принадлежностях русского офицера.
Майору показалось, что он понял этот взгляд. Он снова раскрыл портсигар, и покачал им перед пленником. Незнакомец едва заметно кивнул.
— Курить хочет подранок наш, — хмыкнул Павел и поднялся со своего стула.
— Смотри, чтоб он за руку тебя не укусил, — предупредительно произнес Шестаков. — У меня ротный в Афгане так чуть пальца не лишился.
— Да у меня кулак размером с его голову, — покачал головой майор. — Он ведь не самоубийца, хоть и курильщик.
Павел вставил папиросу в рот пленному, дал прикурить от зажженной зажигалки и вернулся на свое место. Никаких неприятных сюрпризов чужак не выкидывал.
Наконец в помещение вошел младший сержант Альфтан. Решив, что в присутствии незваного гостя этому самому гостю лучше будет продемонстрировать дисциплину и четкую субординацию, он щелкнул каблуками, приложил руку к облаченной в черный берет голове и приготовился было уже отрапортовать, однако Стечкин махнул рукой:
— Никита, пообщайся с гостем нашим.
— С этим, что ли? — Никита усмехнулся и подошел к пленнику. — Здорово, чувак. Прости, что я прикладом личико тебе попортил. Но ведь не зря вам восемьсот лет уже твердят: кто с мечом к нам придет, тот люлей огребет.