Он упомянул своего брата Уенумана, который во время ритуала завис в воздухе на три дня, и пришлось опускать его при помощи веревки, пока он не упал от голодного обморока. Поведал о вожде племени Рутре Раене, которого один миссионер застал поднявшимся на локоть над землей и который был увековечен на витраже в одной европейской церкви. Не забыл и о происшествии с двумя охотниками, которые, приняв ибадоу, улетели так высоко, что их потеряли из виду и нашли только через несколько часов, — до смерти перепуганные и онемевшие, они сидели на вершине дуба. По словам колдуна, существовали также случаи полулевитации, оптические иллюзии, сомнамбулы, которые имитировали экстаз, искусные фальсификаторы, предававшиеся двухдневному магнетизму, но самой впечатляющей была история о человеке, который, пребывая в глубоком трансе во время религиозного шествия в честь святого Франциска Ассизского, вознесся над толпой, без труда оторвавшись от земли в сандалиях и монашеской рясе, и свечой взмыл прямо к небу. Это был брат Джузеппе из Копертино, воспаривший на глазах у сотни зачарованных зрителей без видимой помощи какой-либо физической силы, исключительно по воле Божественного провидения.
— Он первый авиатор, — заключил Аукан.
Марго задрожала. С губ ее сорвался вопрос, который она и не думала сдерживать.
— Первый кто? — с поспешностью юности выпалила девочка, и слова эти стали неким пророчеством.
Начиная с этого дня ее жизнь сделалась прологом к осуществлению призвания. Много лет спустя Аукан признается, что левитация кольца была всего лишь старым фокусом — для него требовались только незаметная нитка, по шарику воска на двух ногтях и хороший сценарий. Знахарь считал, что с помощью этого представления продемонстрировал девочке искусство иллюзии. И сделал ее летчицей.
После этой судьбоносной встречи лицо Марго приобрело странное сочетание сосредоточенности и рассеянности — примета страстного увлечения. Ночью она ждала, когда все улягутся, и потихоньку выскальзывала из кровати, раздвигала раскрашенные кувшинками занавески, открывала створку окна и с отвагой, несвойственной ее возрасту, выбиралась из комнаты. Как мышка, она кралась по крыше мимо слуховых окон чердака или открытых ставень на этажах, стараясь, чтобы ее не заметила из окон прислуга, приближаясь, насколько возможно, к краю, чтобы насладиться головокружением, дурманом высоты, рискуя оступиться, чтобы ощутить опьяняющий ужас падения. Девочка представляла себе, как реет над городом, взмывает над берегами реки Мапочо и уносится далеко, грациозно и ловко кружит в воздухе, огибает собор Вознесения Пресвятой Богородицы, ныряет к Музею изящных искусств или возносится к деревьям парка Флоресталь до самой площади Бакедано, путешествуя в этом воображаемом полете, паря, как святой Джузеппе из Копертино, над людьми и над церквями.
Первую книгу об авиации ей дал дедушка Этьен Ламарт, El Maestro. Речь в ней шла о братьях Кодрон, которые в бухте Соммы препарировали птиц, надеясь по скрытым в их внутренностях письменам разгадать загадку полета. Унаследовав от деда тягу к необычным приключениям, Марго, никогда не видевшая металлических крыльев, стала непревзойденным асом в деле воздухоплавания. Когда девочке исполнилось четырнадцать лет, впервые в истории женщина, Амелия Эрхарт, в одиночку перелетела Атлантику. С тех пор Марго с восхищением следила за летчицами, которые в ту эпоху ставили рекорды один за другим. Она хотела быть похожей на Маризу Хильш, на борту самолета «Моран-солнье» без радиосвязи преодолевшую одиннадцать тысяч километров от Парижа до Сайгона. Со страстным интересом Марго наблюдала за путешествием Лены Бернштейн из Истра в Египет, за фоккером герцогини де Бедфорд, которая летала в платье со шлейфом и глубоким вырезом с кружевами, за легендарным полетом Эмми Джонсон в Австралию, восхищалась славой новозеландки Джин Баттен, которую назвали Гретой Гарбо авиации, и, разумеется, Марго знала наизусть историю Адриен Боллан, в двадцать пять лет в одиночку перелетевшей через Андские Кордильеры в самолете из дерева и парусины без карты и навигационных приборов.
Теперь девочка больше не выходила на улицу в платье с корсетом, с головной повязкой и в сандалиях. Она надевала кожаный шлем, увенчанный очками летчика, и, вдохновленная черно-белыми фотографиями, которые видела в книгах Маэстро, изобрела для себя униформу: брюки из полотняной ткани и черные ботинки, подбитые овчиной, — а на груди со стороны сердца носила позолоченную брошь в виде ворона, позаимствованную из украшений Дельфины. Среди зажиточных людей Сантьяго того времени было не принято, чтобы женщина прогуливалась в мужском костюме, но по незнанию, а может быть, от стыдного смущения горожане заключили, что таковы, видимо, французские нравы. В этом возрасте Марго смотрела вокруг растерянным взглядом, но с годами ее зрение утончилось и приобрело ту остроту, которая впоследствии, когда она поступила в летную школу, принесла ей известность. Девушка развивалась быстро, но оставалась миниатюрной, невзрачной, с густыми волосами карамельного цвета и округлостями фигуры в зачаточном состоянии. Она не чувствовала никакой склонности к любовным приключениям, заурядной сентиментальности и скоро пресытилась французским кругом Сантьяго, где люди обсуждали «безумные» двадцатые годы так, словно находились в Париже, и где девушки часто посещали «школу благородных девиц» сестер Обрехт.