— Кто не ест, тот не работает.
И Лазар взял его в ученики. Довольно быстро он обнаружил, что молодой человек отличается энергичностью и преданностью и обладает сдержанным темпераментом и честным характером. Эктор расхаживал по цеху с метлой в руках и с видом индейского вождя, вылепленного из прочной животной глины, как будто вышел из самого нутра этой фабрики. Несмотря на его сухие и колючие глаза, во взгляде не наблюдалось и тени озлобленности. Брови у парня были лохматые, как кусты каперсов, волосы очень черные и прямые, а улыбка, благодаря пухлым губам, широкая, как растянутая гармоника. Фабрика стала для него первым и последним местом работы, и он в конце концов полюбил ее, как собственную, но лишь многими годами позже, в безрадостную пору после государственного переворота, смог по-настоящему отблагодарить Лазара за то, что тот спас ему жизнь.
В жизни Лазара начался длинный период процветания. Он стал носить костюм в полоску с цветком валерианы в петлице, шейный платок, вышитый стрельчатыми листьями, и, поскольку теперь почти не выходил из дома, персидские домашние туфли. Он отрастил импозантные усики, жестким ковриком прикрывавшие верхнюю губу. По мнению Лазара Лонсонье, не было человека, с большим правом представлявшего его родину, более важного для ее престижа, более пригодного, чтобы вернуть стране былое величие, чем он, продолжавший поддерживать славу земли, находящейся в двух тысячах километров отсюда. И потому он почти не вставал из-за рабочего стола. Он пристрастился есть прямо в кабинете, к которому вела лестница, украшенная распятием святого Бенедикта, положив ноги на выдвинутый ящик и совершая бесконечные расчеты, чтобы оценить выгоду от своих вложений, проводил ночи в четырех стенах, как в монастырской келье, в окружении башен из накладных и других бумаг. В качестве символа своего возрождения Лазар вставил в патронную гильзу, найденную в лавке старьевщика, изящный букет мака. Чтобы не подниматься, когда стучат в дверь, он даже изобрел хитроумный механизм из проволоки, с помощью которого мог отпереть задвижку на расстоянии. Клиентура расширялась, количество смет увеличивалось, расчеты возрастали, и утомительная конкуренция до такой степени поглощала Лазара, что он не заметил, как его дочь вступила в период отрочества.
Тереза неуклонно выполняла роль матери, няньки, учительницы, тогда как Лазар, все чаще и чаще отсутствующий, целиком удалившийся в мир цифр, опасался, что его побеспокоят во время размышлений. Порой он стремительно проносился по гостиной в поисках какого-нибудь документа, бросая на ходу несколько слов, быстро сбегал из-за стола, и эта отстраненная поспешность, эта суровая отрешенность в конце концов сделала его чужаком в доме. Тереза скучала по тем временам, когда он был внимательным и робким, не осмеливался сделать ни шага, не поинтересовавшись ее мнением, по тем годам, когда он был ранимым и нежным мужчиной, понуро сидевшим в ванной с цветками васильков; жена с тоской вспоминала, как он ворвался в ее размеренную жизнь, словно сбившийся с пути аист, какой мягкий был у него голос тогда и какие неловкие руки. Вот почему, когда Марго заявила матери, что собирается стать летчицей, на Терезу навалилась невероятная усталость.
— Поговори об этом с отцом, — ответила она.
Лазар оторопел. Он помнил, как шестнадцать лет назад в дом вторглись птицы, и рассудил следующим образом: если подобные глупости, так или иначе связанные с полетом, будут повторяться в роду слишком часто, их семья может прослыть эксцентричной.
— Делай что хочешь, — сказал он. — Только не увлекайся птицами.
Желая оградить дочь от «дурной компании», Лазар, однако, был настолько неосмотрителен, что предоставил ее самой себе. Намного позже, думая об этом, он признал: ему бы и в голову не пришло, когда он произносил эти слова, что его дочь решит построить в саду птицу из металла. Весной на месте, которое удалось освободить, выдернув сорняки, Марго натянула большой кусок брезента и взялась воспроизводить кустарным способом линдберговский одноместный самолет «Дух Сент-Луиса». Она сновала по Сантьяго, разыскивая необходимые материалы на барахолках и в скобяных лавках Аламеды, на складах Центрального рынка и в мусорных контейнерах металлургических заводов. Сад мало-помалу покрылся разбросанными рельсами и прямоугольными частями руля. Рядом с репой и морковью на примятой траве расположились половина винта, как будто отсеченная мечом, и одно перевернутое крыло, похожее на отвалившееся от двуколки колесо, а около виноградника были нагромождены доски из орегонской сосны. Тереза с недоверием наблюдала за этим возвратно-поступательным движением нежелательных промасленных и пропыленных предметов, скучившихся под грязным навесом, которые превратили ее сад в мусорную свалку. Лишь однажды она попыталась отговорить дочь — когда та замахнулась топором на лимонное дерево в переднем дворе, собираясь соорудить из него крылья.