Ржавыми ножницами ему постригли волосы. Кожа на голове кровоточила. Потом арестованному зачитали документ, где говорилось о подпольном арсенале и предполагаемых адресах молодых коммунистов.
— Впервые слышу об этом, сеньор, — с трудом выговорил молодой человек дрожащим голосом, еле-еле шевеля непослушными губами.
На этот раз электрод приставили к ранам на голове. Плоть задымилась. Иларио Да взвыл, изо всех сил извиваясь и дергая ногами. Через час, так и не добившись от него ни слова, его поставили на ноги. Он едва стоял, изо рта текла слюна, все тело было окровавлено. Тишина вокруг насторожила его. Потом он услышал:
— Если не заговоришь, мы тебе кое-что отрежем.
Иларио Да почувствовал, как те же ржавые ножницы, которыми ему остригли голову, угрожающе сдавили пенис. Одно острие ткнулось в левое яйцо, и два лезвия уже врезались в кожу. Крепкая пощечина заставила его пошатнуться.
— Будешь продолжать играть в героя без хера? Не будь идиотом. Какая женщина тебя захочет? Шевели мозгами, не поддавайся пропаганде из листовок. Твои дружки в соседней камере уже вовсю доносят на тебя. Не глупи. Мы ведь не шутим.
Ножницы сжались сильнее, и Иларио Да заплакал. Поначалу это был тихий прерывистый стон, затем он почувствовал, как что-то в нем сломалось. Дилемма, которая возникала перед каждым поколением Лонсонье, теперь взяла в тиски и его. Чтобы не выдать никого под пыткой, чтобы выжить, ему придется оговорить Эктора. Речь шла не о предательстве, а о том, чтобы воспользоваться совершенным властями преступлением и обернуть его в свою пользу. Юноша сразу понял, что его не отпустят, пока он не назовет хоть одного имени, и что, даже запятнав память человека, которым восхищался больше всего, он не спасется. И, зарыдав, Иларио Да сделал ложное признание, которого никогда себе не простит:
— Все знал Эктор Бракамонте.
Мучители ждали, все сильнее и сильнее смыкая лезвия ножниц, пока его юность не была сломлена навсегда и от человеческого достоинства не осталась только горстка пыли.
— Дадим тебе немного подумать, — сказал кто-то, убирая ножницы.
Четыре солдата поставили его на ноги.
— На выход, пес.
Ему бросили брюки умершего утром арестанта, разорванные от пояса до колен и в корках засохших экскрементов, и заставили идти согнувшись по коридорам с низкими потолками, а затем спуститься, переступая через несколько ступенек, по угловатым лестницам с шаткими перилами. Открылась металлическая дверь, и, судя по холодному воздуху, его вывели во двор. От удара кулаком в живот Иларио Да сложился пополам. Не в силах дышать, он упал на колени, вывихнув правую руку. Грязные штаны, наручники, старый шерстяной свитер — все кололо ему тело. Горло так пересохло, что он не мог глотать и мусолил во рту кислую кашу со вкусом рвоты.
Кто-то подошел сзади. Наручники заменили на крепкую веревку, которой связали запястья и лодыжки, пропустив ее между ног. На ухо ему прошептали:
— Этот Эктор, о котором ты говоришь, мертв он или нет, ничем тебе не поможет.
Иларио Да
После убийства Эктора Бракамонте и ареста Иларио Да Марго состарилась за одну ночь. Убрав из вольера мертвых птиц, она заперлась в своей комнате и, убежденная, что военные вернутся с обыском, три дня жгла книги сына в большой ванне первых Лонсонье. Тереза, глядя на завивающиеся языки пламени, решила, что ее дочь расправляется с последними семейными реликвиями, как поступила с лимонными деревьями, когда строила самолет, но и на этот раз не смогла ее отговорить.
— Ты пускаешь на ветер все наше наследие, — заявила она. — Останется один пепел.
Уверенная, что хунта расстреляла Иларио Да, Марго завесила окна в гостиной черной кисеей и не выходила на улицу дальше сада. Закутанная в длинное пыльное пончо, с красными от рыданий глазами, она пришла к выводу, что на три поколения их семьи обрушилось родовое проклятие, и даже не заметила появления в доме на улице Санто-Доминго человека с кожаными браслетами и шерстяной повязкой на лбу. Было три часа дня. Марго еще лежала в постели, погребенная под горой платков и подаренных матери к свадьбе подушек, как вдруг Аукан, о котором никто не слышал с детских лет Иларио Да, без стука распахнул дверь в ее комнату. Он всю ночь ехал на лошади из Консепсьона и привез срочную новость.