Мало-помалу заключенные, не желающие подчиняться надзирателям, начали настаивать на собственных законах. Они быстро менялись местами, не столько ради удобства, сколько ради успокаивающего разнообразия в течение дня. С превеликой осторожностью сквозь стиснутые зубы они перекидывались несколькими словами. Иларио Да понял, что окружен себе подобными — студентами, лекторами, университетскими преподавателями, адвокатами, коммерсантами, — и каждый из них был готов подписать любые бумаги, чтобы отправиться в изгнание, принять любую судьбу, претерпеть любую одиссею, лишь бы покинуть Чили. Они были военнопленными, которые проведут свою юность в тюрьмах Ранкагуа, Линареса, Тальки, где вплоть до освобождения будут читать лекции по математике, английской литературе, астрофизике и скандинавским языкам, настолько увлекательные, что даже надзиратели станут вести конспекты с другой стороны решетки.
Иларио Да познакомился с Хорхе Трухильо, рабочим, арестованным по одному только подозрению после короткой забастовки на заводе. Он не упоминал политических теорий, выражался без метафор, красноречия и многословия, был скромным и не считал себя мучеником. Исчез он сразу после прибытия. Говорили, будто во время допроса с применением пыток Хорхе признался, что знает, в каком ресторане встречаются участники РЛД. Солдаты отвезли его в заведение и велели условленным жестом указывать подпольщиков. Рассказывали, что он заказал лучшее вино и первое блюдо из меню и в течение всей трапезы ни разу не поднял головы от тарелки. Когда ему принесли счет, он ткнул пальцем в сторону военных в штатском и сказал:
— За меня заплатят эти сеньоры.
В тот вечер Хорхе съел свой последний ужин. Больше его не видели.
Другой заключенный, опытный добытчик селитры, старый коммунист, был большим поклонником основателя Коммунистических партий Чили и Аргентины Луиса Рекабаррена, которого он звал Дон Уго. Поскольку жена запретила ему участвовать в подпольной деятельности, он тайком изготовил miguelitos — гнутые гвозди, которые предполагалось рассыпать на проезжей части улицы рядом с казармами и полицейскими участками непосредственно перед комендантским часом, чтобы целенаправленно повредить шины машин военного патруля. Операция прошла неудачно, и теперь вдали от дома он тряс тяжелыми наручниками и повторял:
— Надо всегда слушаться жену.
Встретился Иларио Да также темноволосый детина, который, по его словам, владел колбасным заводом, где работал вместе с отцом. В день ареста он расплатился с поставщиком чеком без обеспечения. Теперь он хватался руками за голову и причитал в бороду:
— Даже если я отсюда выйду, меня посадят за мошенничество.
Был здесь и мужчина около сорока лет по имени Кармело Дивино Рохас, бывший главный редактор издаваемого в Консепсьоне журнала, который позже будет возрожден репортером Армандо Лаберинтосом во время его ссылки во Францию. Кармело Дивино решил удалиться от работы в печати, чтобы не быть замешанным в политику, но однажды утром, в то время как он играл в домино со своим племянником, за ним пришли невесть почему: не предъявив ни ордера, ни какого-либо вразумительного обвинения. Его били, пытали и, когда упекли на виллу Гримальди, бросили в общую камеру, хотя он требовал к себе, как к журналисту, особого отношения. Порой во время приступов гнева Кармело не мог сдержаться и громко возмущался:
— Вы, по крайней мере, знаете, за что сюда попали. Вам легче это перенести, поскольку вы умираете за убеждения. Но я-то ни в чем не виноват. Я должен быть по другую сторону.
Однажды надзиратель пинком распахнул дверь и крикнул:
— Кто разговаривает?
Никто не пошевелился.
— Это Кармело, верно? В любом случае можешь прощаться с сообщниками. Тебе только что вынесен приговор: расстрел.
Журналиста вывели, скрутили и надели ему на голову черный мешок. Расстрельную команду сформировали из трех военных из числа тюремного контингента. Они подняли винтовки. Четвертый солдат зачитал приговор и дал отмашку. Но вместо выстрелов послышался дикий хохот.
— Сознание потерял, слизняк!
Кармело пережил первую мнимую казнь. Еще в обмороке, его волоком утащили в комнату для допросов, где привели в чувство и пытали в течение часа, заставляя проглотить таблетки тиопентала под видом сыворотки правды. Он вернулся в камеру в сумерках, весь изломанный, почти бездыханный, с заживо содранной кожей. Товарищи осторожно подняли его и положили на лучшую койку. Когда Кармело смог открыть рот, то пробормотал: