Опустошенный неудачей, он перестал следить за собой. Не успел он оплакать погибший виноградник, как дом, в свою очередь, пришел в запустение и стал безотрадным местом, где одинокими вечерами блуждали по длинным мрачным коридорам призраки родителей. Казалось, все комнаты заразились болезнью лозы. По сырым стенам поднималась пушистая плесень, и двери скрипели проржавевшими петлями. Стеллажи затянула белоснежная паутина. В углах кухни были составлены мусорные ведра. Цветы в горшках засохли, и в собиравшейся холмиками пыли поселились колонии муравьев.
Внезапно Лонсонье проникся убеждением, что пора уезжать. Уже в течение пяти лет виноделы со всей Франции стали покидать свои имения и отправляться на поиски приключений в Новый Свет. Молодые холостяки без семьи и наследства первыми садились на корабли, направлявшиеся в Калифорнию, ведь, как говорили, виноградарей из долины Напа, что к северо-востоку от Сан-Франциско, однажды пригласят на Парижскую дегустацию вин.
Решимость уехать так ослепила Лонсонье, что он ничуть не обеспокоился, когда однажды утром в четверг заметил, войдя на кухню сварить кофе, что мусорные ведра исчезли. Он счел это галлюцинацией на почве усталости. Через два дня нагроможденная башней в раковине посуда оказалась вымыта и расставлена по полкам. К концу месяца в кухне не наблюдалось ни одного муравья, паутина была сметена, и двери перестали скрипеть, поскольку петли кто-то смазал маслом.
«Боже мой, — подумал Лонсонье. — Эти привидения в конце концов выживут меня из дома».
Вскоре странные явления, происходившие в его жилище, получили объяснение: однажды вечером, случайно наведавшись в хозяйственный сарай, он обнаружил там лежащего на соломенном тюфяке человека, который внезапно ворвался в его жизнь.
Незнакомец показался хозяину дома испуганным, дрожащим, безобидным. Сначала Лонсонье подумал, что он приехал из-за океана, возможно из Калифорнии. Но неожиданный гость не знал Америки.
— Я всего лишь сбежал из Парижа, месье.
Это был молодой человек, который скрылся от Коммуны во время Кровавой недели, и несправедливое преследование заставило его покинуть предместье в повозке с фруктами.
— Если вы меня выдадите, меня повесят, — выпалил он на одном дыхании.
Его звали Мишель Рене. Все его богатство составляли только коричневое пальто с бархатным воротником, брюки с красными лампасами и клетчатая кепка. У него были серые глаза и аккуратный нос, придававший лицу нечто женственное. Если бы несколькими месяцами раньше Лонсонье обнаружил у себя в сарае беглеца, он бы не замедлил известить об этом жандармерию. Но теперь, готовясь покинуть прежнюю жизнь и оставляя позади картину разорения, он увидел в присутствии этого несчастного добрый знак.
Следующие дни Лонсонье посвятил планированию отъезда. Все воображение, которое в последнее время направлял на возрождение виноградников, он вложил в приготовления, не потому что воспринимал прощание с прошлым как бегство в будущее, но потому что потерял всякую надежду извлечь хоть одну виноградину из недр этого континента. Он делал отметки на картах, подчеркивал полезные сведения в книгах о Калифорнии, выписывал рекомендации, как сохранить виноградную лозу во время путешествия. К марту он продал половину мебели, чтобы купить билет, и вскоре, заставив гостиную узлами, коробками и набитыми чемоданами, стал ждать прибытия большого парусника, который в начале весны выйдет из Гавра и направится в Америку.
Что же касается Мишеля Рене, то он продолжал как ни в чем не бывало вставать, когда Лонсонье спал. Он выходил после наступления темноты и расхаживал по дому с ящиком для инструментов, который сколотил сам, робко шмыгал по коридорам первого этажа. Стараясь не шуметь, с молчаливой осторожностью, которая наталкивала Лонсонье на мысль, что когда-то он был мажордомом, ремонтировал шаткие стеллажи, прочищал дымоходы, менял масло в лампах. Хотя хозяин пытался его разговорить, Мишель Рене скрывал свое прошлое. Тяготы жизни, опасения попасть в тюрьму, скитания, — видимо, он так устал от людского мира, что нашел в этой гавани погибших лоз, в этом пристанище призраков и дырявых бочек убежище, где можно закончить свои дни в молчании. Он открывал рот, только чтобы выразить благодарность или согласие. Во взгляде Мишеля постоянно сквозил страх: сказывался опыт побоев. Подобно эфемерной тени или робкой кошке юноша скользил между поредевшими рядами лоз, и его настороженная походка несла тайный отпечаток всех пережитых унижений.