— Ты единственная понимаешь меня, — говорил он ей, — потому что ты тоже потеряла сына.
В течение всего декабря старик навещал ее и приносил еврейские национальные блюда — фаршированную рыбу, свекольный суп, бейгале и варнички, наполнявшие пустые комнаты пряным ароматом, который не мог перебить зловоние отчаяния. Бернардо казалось, что кожа Марго приобрела металлический цвет фюзеляжа, плечи сгорбились, руки уменьшились, а в доме все дышит ожиданием смерти и несчастьем. Он предлагал ей снова присоединиться к союзу пацифистов, поменять мебель, посадить в саду растения. Но Марго с исступлением, граничившим с помешательством, посвящала себя поискам сына с помощью вещих снов, гадания на картах Таро, на чайных листьях и сигарном пепле, хватаясь, как за последнюю соломинку, за колдовство, от которого ожидала пророчества. Она сделалась такой беспомощной, что однажды в субботу около трех часов дня даже не встала, когда кто-то постучал в дверь. «Это, должно быть, дьявол», — подумала она.
Гость, не сказав ни слова, вошел в дом. Это был истощенный юноша в рваных до колена штанах, подвязанных веревкой, заляпанном пятнами крови рубище и с бритым черепом, покрытым черными шрамами, выглядывающими из-под дырявого берета. Он был похож на призрак диктатуры или на грубый, ужасающий, чудовищный символ сломленного народа. Взглянув на него, Марго подумала, что он пришел просить милостыню, и не узнала сына, даже когда они встретились глазами, приняв его за очередное неприкаянное привидение давно прошедшей колониальной войны.
— Судьба послала мне еще одного мертвеца, — вздохнула она.
Иларио Да был так исковеркан, унижен, изможден, что Марго поняла: он вернулся из кромешного ада, по сравнению с которым бледнеют даже ее мучения. В смятении, как все Лонсонье, она принялась поспешно наполнять ванну, следуя семейной убежденности, что купание — верное лекарство от беды. Когда Иларио Да разделся, она обнаружила такие глубокие и тяжелые раны, что у нее возникло впечатление, будто тело ее мальчика топтала целая армия. Посадив сына в ванну старого Лонсонье, она помыла его вязаной перчаткой, присыпанной пудрой из льняного семени, и намазала язвы приторным розовым зельем. Чтобы уменьшить лихорадку, к голове приложила мешочки со льдом. Кроме того, Марго сделала припарки из трав с кровью черной курицы, те же самые, которыми Аукан врачевал легкие Лазара: увидев изувеченного сына, она пришла к мучительному выводу, что все мужчины в семье подвержены одной и той же напасти и потому их нужно лечить одними и теми же снадобьями.
После ванны Иларио Да удалось задремать, но он то и дело вздрагивал, просыпался, словно бы от толчка, и звал на помощь. Он не успокоился, пока не примчалась Марго и не уложила его снова в кровать с помощью инъекции морфина. Как будто убийство Эктора Бракамонте, страх перед новыми истязаниями, страдания истерзанного тела воскресили в нем те же кошмарные образы, что мучили Лазара после гибели братьев. Кроме прочего, в течение нескольких дней после возвращения Иларио Да между матерью и сыном возникли нежные, хоть и неловкие отношения, которые вовлекли первую в борьбу против смерти, а второго в схватку с безумием. Однажды вечером, когда он, с распухшими глазами и с пеной на губах, бредил, выкрикивая имя Эктора и разговаривая с Кармело Дивино Рохасом, Марго приняла бесповоротное решение:
— Через неделю мы уезжаем из этой страны.
Поскольку быстро получить разрешение на отъезд официальным путем было невозможно, она взяла дело в свои руки. Движимая столь же инстинктивной решимостью, которая однажды заставила ее записаться в военно-воздушные силы «Свободной Франции» на другом континенте, Марго доверила Аукану заботиться о скорейшем выздоровлении Иларио Да и отправилась на аэродром Тобалаба, чтобы возобновить строительство своего самолета. Она собрала группу старых механиков, с которыми поддерживала связь после войны, и убедила их, что ее аппарат, сооруженный в срочном порядке, как «Дух Сент-Луиса» Чарльза Линдберга, превосходно сможет пересечь Кордильеры.
Ее моноплан стоял в холодном полумраке под высокими сводами ангара, будто в соборе, в ряду с другими машинами. Марго ездила на аэродром каждый день. Словно вернувшись в свою пылкую юность, она давала указания механикам установить приборную панель, укрепить крылья и переделать трансмиссионный механизм. Так кустарным образом был построен крылатый монстр, о возможностях которого никто не имел ни малейшего представления. Этот незаурядный проект, когда-то осиленный юношеской настойчивостью, снова разжег в сердце женщины воинственность, которая всегда была ей свойственна, но со времени ее возвращения с фронта дремала в тени. Когда она закончила свою упорную работу, самолет был готов взлететь. Бернардо, внимательно изучив карту Кордильер, составил для нее самый надежный маршрут.