Одиннадцатого ноября 1918 года в церквях Франции звонили во все колокола, извещая о конце войны. Когда в декабре Лазар покидал Францию и вместе с сотнями молодых латиноамериканцев садился на корабль, следующий в направлении Вальпараисо, душа этой благословенной страны, казалось, уже покинула ее, ибо буколическая сельская местность, о которой ему рассказывали, с мажордомами и живой изгородью из ольхи, теперь была населена только призраками грустных солдат. С палубы корабля Лазар созерцал пейзажи и вглядывался в далекие равнины: плодородные земли были удобрены кровью и трупами людей и лошадей, взбугрились братскими могилами, но зазеленели еще пуще.
«Эта страна кажется готовой к новой войне», — подумал Лазар Лонсонье.
В порту Вальпараисо мать ждала его на причале. Она постарела, сморщилась от тревоги и выглядела еще более бледной и хрупкой, чем в день его отъезда, с опухшими от долгих молчаливых слез глазами. Она живо помнила, как провожала троих сыновей во Францию, и, поскольку к ней вернулся только один, не могла по-настоящему узнать сына и в течение нескольких месяцев называла его то Лазаром, то именами братьев.
В пятьдесят два года Дельфина Лонсонье растеряла яркость когда-то огненно-рыжих, пышных, как георгин, волос. Страдая от невиданного ранее одиночества, она стала женщиной неуравновешенной, шаткой, как восковая скульптура, и на ее полупрозрачной коже, редко согреваемой солнцем, проступал лабиринт синих вен. Весть о гибели двоих сыновей потрясла ее до такой степени, что она стала страдать навязчивыми идеями. В ожидании возвращения Лазара мать приказала вымыть стены в гостиной черным мылом, сваренным из масла и ежевики, чтобы очистить душу дома и прогнать воинственных духов. Подавленная немыми кошмарами, она долго без жалоб блуждала на плоскогорье старости, среди обломков своих надежд, в складках пустых часов до того декабрьского вечера, когда убедилась, что ее семейное несчастье происходит от оружия. Поскольку Дельфина боялась любых металлических предметов, ей пришло в голову расплавить кастрюли, дверные петли и лестничные перила, чтобы смастерить из них блестящие безделушки, переделав таким образом все напоминания о смерти в пустяковые вещицы, скрашивающие жизнь. Вот почему, когда Лазар вернулся, увешанный наградами, позументами и орденами с барельефом женщины в лавровом венке, мать положила их вместе с золотом в тигель, повторяя, что никакие знаки отличия и никакая военная пенсия не могут вернуть ей детей, и отлила кольца, которые носила до конца своих дней.
Не желая чувствовать себя отрезанным от Франции, Лазар читал всю приходившую в Сантьяго прессу. Он пролистывал газеты и другие периодические издания, хмелея от новостей. Он убедил себя, что, пожертвовав своей юностью, принес Франции больше, чем все изгнанники прошедшего столетия, престижем своих вин. Великая война оставила в Чили трещину. Больше нельзя было рассчитывать на зачахшее сельское хозяйство, разрушенные фабрики, исчерпанные ресурсы. С импортом дело сейчас обстояло сложнее, и иностранные капиталовложения сократились. Французы теперь создавали почти во всех городах отделения Союза пуалю, пожарные общества Pompe France и ассоциации ветеранов. Они вспоминали Верден и Шемин-де-Дам, обменивались рассказами о побегах из плена, хвастались наградами, цитировали премьер-министра Жоржа Клемансо по прозвищу Тигр. Вчера землевладельцы отмечали на визитных карточках количество своих имений, а сегодня перечисляли на них свои боевые ранения.
Но этому сильному патриотическому подъему не удавалось заслонить в сознании Лазара образы потерянных лет. Его сердце уподобилось посаженной в саду двадцать четыре года назад в день его рождения виноградной лозе, которая приобрела унылый вид и отталкивающий запах, почти лишилась листвы и не давала больше плодов. Лазар снова стал подвержен апокалиптическим видениям, вспышкам лихорадки, приступам кашля, из-за которых его бросало в пот, и на постельном белье оставались пятна крови. В голове громко звучали взрывы, звон скрещенных клинков, ружейные выстрелы и грохот снарядов, который поднимался к небу. Часто на память ему приходил рассказ об операции на легком. В лирическом бреду он вспоминал тогда с потрясающей точностью отвратительные подробности — запах скипидара и облупившиеся стены лазарета — и объяснял, что в конце, когда его зашили и показали ампутированную половину легкого, ему показалось, что это кусочек его сердца.