Внутри дворец Ганса выглядел лучше — стены были украшены, — скорее задрапированы, — шкурами, а на полу лежал гранит. Пройдя большую комнату, Ганс довел нас до закрытых дверей:
— Личные покои, там три комнаты. Макс Са, я буду рядом в соседней комнате, а Ты и Ната со совей охраной оставайтесь здесь.
— Книги в этих комнатах?
— Да, все там, — подтвердил Мольтке, открывая двери.
Он поскромничал — в личных покоях могла разместиться рота солдат, комнат оказалось четыре, считая аналог ванной комнаты, и сами они были просто огромные. Первая комната служила типа приемной — в ней спокойно могли разместиться Бер, Богдан, Санчо и Илс. Двадцатку своих воинов сопровождения я решил оставить в отдельном здании, примыкавшем к дворцу с торца. Вторая комната оказалась личным кабинетом королей Дойчей — здесь находились несколько самодельных качественных книжных полок, огромный стол и небольшое кресло-трон. В комнате еще стоял латный доспех воина — создавалось впечатление, что незримый телохранитель застыл у стола короля. Полы и стены — сплошь в шкурах, преимущественно медвежьих.
Третья комната оказалась спальней с широкой кроватью и грудой шкур — с ней через дверь сообщалась небольшая четвертая с традиционным отверстием в полу. Над ним установлен деревянный примитивный унитаз. Кроме этого, в комнате была огромная деревянная бадья, в ней свободно могли искупаться два человека.
— Макс Са, Ты отдохни с дороги, пока слуги накроют королевский стол. Хочу представить Тебе свой Двор, и им пора знать — у Тебя есть сын, который станет следующим королем.
Попрощавшись, Ганс ушел, через пару минут в комнату заглянул Богдан:
— Макс Са, пришли две женщины от Ганса, он прислал их помочь твоей жене.
Обе женщины оказались миловидными девушками, знавшими около пары десятков слов на нашем языке. Получив положительный ответ на предложение помыться, девушки начали таскать по два ведра теплой воды, пригласив к себе на помощь еще пару молодых женщин. Наполнив бадью до половины, они освободили Нату от одежды, помогая ей погрузиться в воду.
— Ой, как хорошо! Макс, иди сюда, — позвала Ната, забыв свои обиды.
По ее знаку четыре пары женских рук, со смехом принялись освобождать меня от одежды. Девушек поразил цвет моей кожи: лицо и открытые части тела были загорелы, чего не скажешь про скрытые под одеждой. На минуту девчата даже застыли, любуясь ослепительно белой кожей. Они о чем-то вполголоса переговаривались, пока Ната не заявила свои права, требовательно зовя меня к себе.
Глава 24. Возвращение Айя
После помывки в бадье, куда девушки старательно подливали горячую воду, события развивались так быстро, что я не смог рассмотреть книги, находившиеся в полках. Исполнительская дисциплина Дойчей стояла на высоте — когда, закутавшись в куски чистой ткани, мы прошли в опочивальню, наша стираная одежда сушилась на специальных «козлах» возле горящего камина. Девушки занесли небольшой столик и принесли холодного пива, предупредив, что Ганс и остальные ждут в зале. Выпив по кубку пива, я натянул еще влажную одежду. Немного поломавшись для вида и посетовав, что ей нечего надеть, Ната последовала моему примеру.
Огромный зал уставлен длинным столом, на котором громоздилась еда. Именно громоздилась, потому что на поверхности практически не было свободного места. Ганс, будучи гостеприимным хозяином, уступил мне место во главе, разместившись по правую руку. Повторилась ситуация Штатенгартена, когда все лучшие места попались моим людям, а каждого усаживающегося за стол Ганс представлял лично. Большинство Дойчей с любопытством разглядывали меня, отводя глаза, если мы встречались взглядом. Но парочка присутствующих не смогла скрыть своей неприязненности — надо будет сказать Гансу, чтобы приглядывал за ними.
Королевский ужин в Регенсбурге протекал примерно так же, как и у нас в Макселе: за столом образовывались группы по интересам, обсуждавшие сплетни в период отдыха челюстей. Ганс дважды поднял кубок за здоровье Императора Русов, вызвав оживление среди присутствующих.
Но самое интересное случилось после объявления моего сына Кинга наследником трона фюрлянда. Часть стола, находившаяся ближе к нам, встретило известие одобрительными криками. Дальняя часть стола, где в основном сидели менее значимые лица фюрлянда — неодобрительным гулом. Потребовав тишины, Ганс обратился к пирующим с речью: