Я максимально жалостливо затянула:
— Минули-сгинули слова наивные
И унеслись в небеса,
Просто-ли сложно-ли, ситцем берёзовым
Ветер играет в лесах,
Было-ли, не было, нитками белыми
Сшиты сомненья твои
Снами — надеждами, не буду прежней я
Просто меня отпусти….. — песня, которую пела моя подруга в караоке каждый раз, была известна мне дословно, и там, кроме упоминания березы, не было слов, что могли напрячь слушателя. Если здесь нет лебедей, я скажу, что это птицы, что живут на севере, и прилетают на озера летом.
Ваал смотрел на меня с умилением пока я пела. Кое-где не вытягивала, но припев осиливала хорошо — голос у Сири был что надо, в отличии от меня в прошлом. Нужно потренироваться, и узнать свои возможности лучше.
— Сири, это такая хорошая песня, у меня даже голова перестала болеть, и такая хорошая мелодия, я никогда ее не слышал, — он был искренне растроган.
— Я сама придумала ее в эти две ночи. Здесь у меня много времени, и я быстро собираю слова, и они поются в моей голове, — мы подъезжали к городу, и въехали в него, с верхней точки — на возвышенности дома были больше. Мне нужно было закрыть тему. — О, какой чудесный город. Мы можем выйти и пройтись по нему?
— Пока мы поедем между домами, но карета будет останавливаться возле мастерских, и мы будем выходить, и смотреть на работу. Я давно не был здесь, мне и самому интересно — что нового делают мастера. — он выглядывал из окна, и приготовился мне показывать диковинки его мира, их достижения.
Улицы были узкими настолько, что две кареты не разъехались бы даже в самом широком месте. Камень домов был старым, и ветер с дождем сделал его словно немного пористым, от чего было ощущение, что он рукотворный. Белые стены с чуть заметными швами глины, небольшие, но остекленные окна, невысокие крыши, с отверстиями, как и в наших станах. Люди готовят на кострах перед домом на каменных очагах, а в земле заложены камни, и открывая железную крышку, как в наших тандырах, они вынимают из них хлеба — небольшие, но округлые, пышные лепешки. Запах в городе стоит просто волшебный. Мне вспомнилась Турция, маленькие деревни, которые будто созданы специально для туристов. Или Крит, где мы отдыхали с подругой. Улочки проходили по склону, и в карете особенно чувствовалось, что дорога имеет уклон.
— У вас такой белый и вкусный хлеб! Вы выращиваете специальные зерна? — Это же пшеница, и чтобы белый хлеб могли есть горожане, нужны поля, нужно убирать, обмолачивать, нужны мельницы для такого тонкого помола. Хлеб на севере был грубый, темный, Исте приходилось больше ночи держать опару в тепле, чтобы он подошел. Вместо дрожжей использовали вьюн с соцветиями — шишками, вроде хмеля, добавляли сок ола. Но чаще готовили тесто на старой закваске, и это был безостановочный процесс.
— Ниже, в долине, у нас есть поля, раньше они были дикими, наши люди собирали семена, сами обрабатывали земли, а до этого был только темный хлеб, как на севере. — Он явно гордился.
До чего, «до этого»? До того, как он попал сюда? Слишком уж он умен, слишком другой. Мои подозрения, словно дрожжевое тесто, наполнялись воздухом подтверждений, и готовы были перелиться через край, но было рано.
— Как я завидую, что вы родились на этой красивой и теплой земле. Наверно, мальчишкой, вы рыбачили с лодок, ныряли под камни, спорили кто глубже. У нас есть только река, и мальчишки купаются не долго — в холодный реку покрывает лед, и там больно ноги от холода. Они ныряют, и достают рыб из-под камней. А здесь долго тепло. И дети растут сильными и здоровыми! — ну, давай, вспомни детство. Где ты рос, Ваал? Что делал? У тебя были родители, братья, сестры, ты ходил в школу, а может даже в институт? В каком городе? В какой стране? В какие годы, Ваал? Ты был темнокожим, и жил среди домов до неба? Ты жил там, где люди через море летают на крыльях?
Мое сердце забилось так сильно, что стучало в ушах. К лицу прилила кровь, и казалось, он сейчас заметит мое возбуждение, отдаст под стражу, и прикажет повесить. Какого черта ты раскатываешь по городу без охраны, Ваал? Ты живешь в землях, где через один дом есть люди, что молча желают тебе смерти. Ты плохо учился в школе, и не знаешь, что в любом мире, где нет сдерживания, авторитарный режим плохо закончит? Ты дурак, или я чего — то не знаю?
Когда люди на улицах стали узнавать Ваала, они широко улыбались, кланялись. Он снисходительно улыбался, и только глазами реагировал на их внимание — прикрывал веки. Папа Римский, блин. Чем они обязаны тебе?