Медленно сползла с барного стула, игнорируя предательскую пульсацию в пятке.
— Жень, распорядись насчёт документов из третьего сектора.
— Документы будут в машине через пять минут, — Евгения мазнула по мне победным взглядом и, покачивая бедрами, направилась к выходу из VIP-зоны.
— Вижу, ты уже успела оценить мой «персонал», — Марк проводил Женю взглядом, в котором читалось неприкрытое самодовольство. — Она эффективна. И, в отличие от некоторых, понимает слово «приказ» с первого раза.
— Она не эффективна, Марк, она просто влюблена, — я направилась к выходу, стараясь не хромать. — А влюбленная женщина — это самый ненадежный механизм. Сегодня она поправляет тебе галстук, а завтра, когда ты найдешь себе другую «правую руку», она сольет твои отчеты налоговой. Но тебе же льстит это обожание, верно? Кормит твое и без того раздутое эго.
— Не сольет, нас ничего не связывает. Секс без обязательств.
Я остановилась у самого выхода и обернулась.
— Послушай, — я прищурилась, рассматривая его как занятный, но довольно примитивный экспонат. — Твоя Женя смотрит на тебя так, будто ты — последний глоток воды в пустыне. Это даже трогательно. Но давай проясним: я не собираюсь участвовать в ваших мелодрамах. Если она решит, что я — конкурентка за место у твоего трона, и попробует вставить мне палки в колеса...
— Да-да-да я понял тебя. Иди давай — не дав мне договорить, он буквально вытолкал меня.
Обратно мы ехали молча, лишь с динамиков доносится какая-то песня в слова которой я даже не выслушивалась. Облегчением было то, что едва сев в салон сразу же сбросила туфли, протянув ноги. Ступни ныли, и теплый воздух из кондиционера приятно грел кожу. Марк молчал, сосредоточенно глядя на дорогу которую едва начал покрывать срывавшийся снег.
— Снег... — тихо произнесла я, скорее для себя, чем для него.— Может эта зима будет снежной?
— Снежной? — наконец подал голос, и в нем проскользнула странная, почти несвойственная ему задумчивость. — Терпеть не могу снег. Грязь, пробки и куча идиотов на летней резине, которые превращают город в один сплошной каток.
— Ты всегда такой… прагматичный? — я чуть подалась вперед, рассматривая снежинки, которые таяли, едва коснувшись лобового стекла. — Снег — это красиво. Он скрывает всё то уродство, которое люди строят годами. Хотя бы на одну ночь город кажется чистым.
— Город кажется чистым только до первого рассвета, пока по нему не проехались колеса мусоровозов, — Марк хмыкнул, бросив на меня быстрый, изучающий взгляд.
Я усмехнулась, чувствуя, как внутри нарастает привычное желание уколоть его побольнее. Его этот непрошибаемый цинизм действовал на меня как красная тряпка на быка, но в то же время... в этом была какая-то честность. Без прикрас.
— Боже, Барский, ты — ходячая антиреклама романтики. Ты хоть когда-нибудь смотрел на вещи просто так, не высчитывая их коэффициент полезного действия?
— Смотрел, — отрезал он, резко перестраиваясь в соседний ряд. — На цифры в банковском счете. Там всё предельно ясно: либо ты в плюсе, либо нет.
— Какой потрясающий душевный диапазон, — я картинно прижала ладонь к груди, не скрывая сарказма. — Значит, твоя шкала ценностей колеблется между «очень много нулей» и «недостаточно нулей»? Поздравляю, Марк, ты официально достиг глубины чайного блюдца.
— А что ты хотела услышать? Что я в детстве строил снеговиков и верил в чудо? — голос Марка стал сухим. — В моем мире, Саша, те, кто засматривается на снежинки, обычно первыми получают пулю или теряют бизнес. Так что оставь свои сказки для тех, кто может себе позволить закрыть глаза и не ждать удара. Здесь снег — это просто плохая видимость, а не чудо.
— Знаешь, Барский, — я нарушила молчание, не поворачивая головы, — мне тебя даже немного жаль. Жить в мире, где всё — либо мишень, либо цифра... это должно быть чертовски утомительно. Постоянно ждать удара, даже когда на улице просто идет снег.
— Жалость — это последнее, в чем я нуждаюсь, Воронова, — Марк плавно притормозил у ворот моего дома.
Я не спешила. Молча обулась, чувствуя, как стертая пятка отзывается резкой болью, но даже не поморщилась. Выйдя из машины, обернулась и оперлась ладонями о край открытого окна, заглядывая внутрь салона. В тусклом свете приборной панели его лицо казалось высеченным из гранита, а дым от очередной сигареты медленно заполнял пространство между нами.
— Конечно не нуждаешься, — выдохнула я, и на губах заиграла та самая саркастичная полуулыбка. — Жалость ведь подразумевает сочувствие к кому-то слабому. А ты у нас — сама монументальность. Глыба льда в дорогом костюме.