Элис провела день, пытаясь вернуться к нормальности. Она приняла долгую ванну, пытаясь смыть остаточное ощущение грязных прикосновений. Она переоделась в мягкие, удобные вещи, но даже ткань казалась ей грубой на коже, помнящей прикосновение лезвия. Она подошла к мольберту, но ее рука отказалась подчиняться — все, что она могла видеть за закрытыми глазами, было искаженным лицом Марка и ледяным взглядом Кайрана в темноте склада.
К вечеру она почувствовала себя выгоревшей и пустой. Она стояла в душе, и горячая вода обжигала кожу, но не могла прогнать внутренний холод. Она не слышала, как дверь в ванную открылась.
Кайран вошел без звука. Он уже снял пиджак, галстук был ослаблен. Он не сказал ни слова, просто остановился за ее спиной, глядя на ее отражение в запотевшем стекле душевой кабины. Его взгляд был тяжелым и пристальным.
Элис встретила его взгляд в отражении, не двигаясь. В ее глазах не было страха. Была усталость. И вопрос.
Он медленно провел пальцами по ее мокрым волосам, откинув их с ее плеч. Его прикосновение было нежным, но в нем читалась железная воля. Он изучал ее кожу, как будто ища следы, невидимые глазу — следы унижения, следы страха.
«Они здесь», — тихо сказала она, глядя на него в зеркало. «Внутри. Там, где вода не достает».
«Я знаю, — его голос был низким и густым, как мед. — Поэтому я здесь».
Он открыл дверцу душа и вошел внутрь. Вода тут же пропитала его рубашку и брюки, облепив их вокруг мощного тела. Он не обращал на это внимания. Его руки легли на ее плечи, разворачивая ее к себе, заставляя смотреть не на отражение, а на живого человека.
«Я позволил им коснуться тебя, — прошептал он, и в его глазах впервые за весь день вспыхнул настоящий, неконтролируемый огонь. Не ярости, а чего-то более глубокого — вины. Жгучей, всепоглощающей вины. — Это больше никогда не повторится».
Его рот нашел ее губы. Этот поцелуй не был похож ни на один предыдущий. В нем не было яростной борьбы за власть, не было утешения. В нем была жажда. Жажда стереть, переписать, заменить собой каждый ужасный момент, который она пережила. Его язык был требовательным, его руки держали ее крепко, почти больно, прижимая к себе так, как будто он мог впитать ее боль через кожу.
Он выключил воду. Влажная тишина душевой оглушила их. Он вышел первым, не отпуская ее руки, и повел ее, мокрую и дрожащую, в спальню. Лунный свет струился через окно, окрашивая их тела в серебристые тона.
Он уложил ее на кровать и сам лег рядом, его тело было тяжелым и горячим сквозь мокрую ткань. Его руки скользили по ее спине, бедрам, ягодицам, не лаская, а заново открывая, заново присваивая. Каждое прикосновение было молчаливым заявлением: «Это мое. И никто не может это осквернить».
Элис отвечала ему с той же отчаянной страстью. Ее пальцы впивались в его мокрую рубашку, срывая пуговицы. Ей нужно было чувствовать его кожу, его тепло, его живую, неистовую силу. Она кусала его плечо, его грудь, оставляя на нем свои следы, свои метки, доказывая, что она не жертва, а соучастница этого странного, болезненного ритуала очищения.
Он вошел в нее, когда ее тело было готово принять его, но в этом не было нежности. Это было слияние. Глубокое, почти болезненное проникновение, в котором стирались границы между болью и наслаждением, между виной и прощением. Он двигался медленно, но с неумолимой силой, его глаза были прикованы к ее лицу, ловя каждую гримасу, каждый вздох.
«Смотри на меня, — приказал он, его голос был хриплым от напряжения. — Ты видишь меня? Только меня».
Она смотрела. И видела в его глазах не монстра, не титана. Видела человека. Раненого, яростного, виноватого человека, который пытался найти спасение в ее теле, в ее взгляде.
Ее оргазм нахлынул волной, смывая на мгновение все — и страх, и воспоминания. Она закричала, впиваясь ногтями в его спину, в старые шрамы, сливаясь с ним в едином порыве. Его собственное извержение было глухим стоном, полным облегчения и какой-то первобытной печали.
Он не отстранился сразу. Он рухнул на нее, его вес прижал ее к матрасу, и она чувствовала, как бешено бьется его сердце в унисон с ее. Его дыхание было горячим у ее уха.
Они лежали так долго, слипшиеся, мокрые, истощенные. Никто не говорил. Слова были бы кощунством.
Наконец, он поднялся на локти и посмотрел на нее. В его глазах буря утихла, оставив после себя тихую, усталую ясность.
«Завтра, — тихо сказал он, — мы закончим это».