Он не пошёл в кабинет. Он направился прямо в спальню, и Элис, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, последовала за ним. Дверь закрылась с глухим щелчком, и они остались одни в просторной, погружённой в полумрак комнате.
Он повернулся к ней. В его глазах не было ни намёка на ту нежность, что прорывалась накануне. Теперь в них бушевала чистая, нерафинированная ярость. Ярость на сына, на ситуацию, на себя самого.
«Он назвал тебя содержанкой», — тихо произнёс он, и его голос был низким и опасным.
«Это слова обиженного мальчика, Кайран. Они не имеют ко мне никакого отношения».
«Он посмел тебя тронуть. Словом. Взглядом». Он сделал шаг вперёд, заставляя её инстинктивно отступить. «Никто не имеет права. Никто».
В его тоне была первобытная, животная ревность и потребность восстановить контроль. Контроль над ситуацией, которая ускользала, над эмоциями, которые захлёстывали, над ней.
«Я знаю», — твёрдо сказала Элис, отказываясь показать страх. Вместо этого в ней загорелся ответный огонь. Вызов. «Но что ты собираешься с этим делать? Запереть меня здесь навсегда?»
«Нет». Его губы тронула холодная улыбка. Он подошёл к гардеробной и через мгновение вернулся с двумя длинными шёлковыми галстуками в руках. Тёмно-синими, почти чёрными. «Я собираюсь напомнить тебе, кто ты. И кто я».
Сердце Элис забилось чаще, но не от страха. От предвкушения. Это была опасная игра, но они оба были мастерами таких игр.
«Доверься мне», — приказал он, и это не было просьбой.
Она кивнула, чувствуя, как по всему телу пробегают мурашки. Он подвёл её к кровати и мягко, но неумолимо заставил лечь на спину. Его движения были точными и выверенными. Он взял её правую руку, поднял её над головой и одним галстуком привязал запястье к резной спинке кровати. Шёлк был мягким, но узел — тугим и надёжным. Затем он проделал то же самое с левой рукой. Она оказалась растянута, полностью открытая и уязвимая перед ним.
Он отступил на шаг, окидывая её взглядом. Его глаза пылали тёмным огнём.
«Ты моя», — заявил он, и в этом не было вопроса. «Не содержанка. Не заложница. Моя. В гневе и в страсти. В боли и в наслаждении».
Он медленно, почти церемониально, начал раздевать её. Каждый предмет одежды он снимал с мучительной медлительностью, обнажая кожу для своих прикосновений и своего взгляда. Когда она осталась полностью обнажённой, привязанной и покорной, он провёл рукой от её шеи, между грудями, вниз по животу. Его прикосновение было одновременно и лаской, и знаком собственности.
Затем он отошёл к шкафу и достал оттуда небольшую чёрную кожаную коробку. Элис знала, что в ней. Это была их тайная, тёмная игра, в которую они иногда погружались, чтобы обострить чувства, чтобы достичь абсолютного предела.
Он открыл коробку. Внутри лежала элегантная, но недвусмысленная кожаная маска для глаз с мягкой внутренней подкладкой. Рядом — небольшая, но мощная вибрационная игрушка из тёмного силикона.
«Сегодня ты не будешь ничего видеть», — его голос был бархатным и властным. «Только чувствовать. Только меня».
Он наложил маску на её глаза, и мир погрузился в бархатную, непроглядную тьму. Все остальные чувства обострились до предела. Она слышала его дыхание, чувствовала, как прогибается матрас под его весом, ощущала на своей коже малейшее движение воздуха.
Его пальцы снова коснулись её тела, но теперь, лишённая зрения, она не могла предугадать, где они окажутся в следующий момент. То это были губы на её шее, то лёгкие укусы на внутренней стороне бёдер, то грубые ладони, сжимающие её грудь. Она вздрагивала и стонала, её тело извивалось в сладкой пытке, но галстуки прочно удерживали её на месте.
Затем она услышала тихий жужжащий звук. Игрушка. Он водил ею по её коже, не касаясь самых чувствительных мест, лишь дразня, доводя до исступления. Жужжание то приближалось, то отдалялось, заставляя всё её существо напрягаться в ожидании.
«Проси», — приказал он шёпотом прямо в ухо.
«Нет», — прошептала она, хотя всё её тело кричало «да».
Он рассмеялся — низко, по-хозяйски. Игрушка коснулась её, наконец, и она взвыла, выгибаясь, натягивая шёлковые путы. Волны удовольствия прокатились по ней, но он тут же убрал игрушку, оставив её на самой грани.
«Я сказал — проси».
Она молчала, стиснув зубы, её грудь вздымалась. Она боролась не только с ним, но и с собой, со своей потребностью отдаться полностью.
Его пальцы вновь коснулись её, но на этот раз это были только его пальцы, твёрдые и умелые. Он играл с ней, доводя до безумия, зная каждую её точку, каждую реакцию. Он был полновластным хозяином её наслаждения.