Но уйти раньше, чем она договорила, не успел. Слова донеслись откуда-то издалека, как будто старушка не в паре шагов стояла, а невыносимо, недосягаемо далеко. Как звёзды от светлячков.
— Мне жаль, что вам суждено умереть порознь… — ветер щекотнул слух или призрак шепнула последнее напутствие? Я предпочёл не оборачиваться, чтобы ненароком не узнать ответ.
Поэтому не увидел молоденькую улыбчивую девицу в тонкой, почти прозрачной рубахе несущуюся меж деревьев к празднику. Не увидел, как легко, не оставляя за собой примятой травы, она летит. Не увидел, как она качает головой и не услышал, как бормочет:
— Если всем, кто нарывается на неприятности достаются такие мужики, пусть в следующий раз кто-нибудь попытается убить меня! Ещё разок.
Какой бы зловредной ни была бабуленька, но она не соврала. Правда, пришлось нырнуть в перелесок так глубоко, что он начал напоминать мрачную лесную чащобу. Не люблю чащобу: холодную, безлюдную, но вместе с тем необъяснимо обитаемую. Но это я не люблю. Варна — любит. И найти её, хоть это оказалось непросто, я сумел.
Там, дальше, чавкающая почва превращалась в чёрное медленное болото. Но настолько далеко заходить не пришлось: ведунка сидела у заводи, опустив в неё босые ноги, не глядя, что подол тоже упал в воду и медленно, точно рубаха мёртвой старухи, величаво колыхается. Знала ли она, насколько красива? Спрятавшаяся от людских глаз, укутавшаяся в мягкие тяжёлые ветви плакучей ивы, как столетняя бабка в платок? Изломанные глубокие тени разрезали её на части, глубоко залегая в складках одежды, в растрёпанных, упрямо торчащих волосах, в до щемоты под сердцем знакомом изломе бровей, под длинными тонкими пальцами, переплетающими венок из волшебной травы, что гуляющие с самого утра скупали букетами.
Она не видела меня — я умел ходить неслышно, хоть в лесу, незнакомом, непонятном, чужом мире это и давалось непросто. Хотел окликнуть её, спросить, куда сбежала, но промолчал. К чему вопросы? Без того ясно, почему она спряталась от веселья, почему смотрит в тёмную студёную воду, а не на медовые костры, почему одна, а не… не со мной, например.
Но говорить не стал — любовался. На ловкие привычные пальцы, на пушистый венок, на светлячков, летящих на его запах, как глупый влюблённый к холодной недоступной и печальной красавице.
Ты всегда была печальной, ведунка? Или кто-то когда-то мог вызвать у тебя улыбку? Не едкую усмешку, не ухмылку, за которой ты прячешься, как в лесу от праздника. Улыбку. Светлую. Честную.
Я хочу, чтобы ты улыбнулась для меня.
Чтобы плечи твои были расслаблены, как сейчас, когда думаешь, что рядом никого нет. Чтобы спина чуть ссутулилась от усталости, а не держалась гордо и прямо, точно кто-то пытается сломать тебе хребет.
Светлячки просыпались, несмело тянулись к ней, недвижимыми напуганными свечками замирали в траве, стоило ведунке шелохнуться, чтобы запястьем откинуть со лба мешающие пряди. Блестящие мошки вились в темноте, как звёзды вокруг луны. Отражались в воде, множились, смелели, носились хороводом, как шумные гуляки на поляне.
Наверное, праздник четырёх костров существовал задолго до того, как мы решили, будто придумали его. И тогда не люди вились многоголосым роем в ночи, а они. Живые огни, искры, воздающие хвалу богам, появившимся на свете куда раньше нас.
Она позволяла сверкающим огонькам опускаться на венок, садиться на ладони. Не сгоняла и не сдувала их, лишь смотрела со стороны, как великодушная богиня. Наверное, точно так же она смотрела на троицу воров. На молодых, смешных и глупых.
Не знаю, где оплошал. Слишком громко шмыгнул носом или переступил с ноги на ногу, чавкнув кочкой. Или, быть может, одинокий светлячок порхнул в мою сторону, а она проследила. Но плечи её заострились, а спина выпрямилась. Тонкие губы, такие манящие и сладкие, вытянулись в неизменную нить.
— Сделать вид, что я тебя не заметила или всё-таки выйдешь?
Я не ответил на колкость. Вышел из тени, приблизился и с молчаливого согласия сел рядом, согнув одну ногу в колене и опираясь на него. Попытался по привычке пригладить её волосы, но Варна в который раз увернулась. Как текучая кошка, прогибающаяся именно в то мгновение, когда хочешь её погладить. Хоть не ушла, и на том спасибо.
— Сколько тебе лет, ведунка? — спросил я. При свете дня не осмелился бы. Да и она бы не ответила — отшутилась. Но ночь — странное время. Иной раз ночью мы делаем то, на что ни за что не решились бы днём. И иногда, очень-очень редко, мы не жалеем об этом на утро.
Бледный силуэт в воде пошёл рябью — Варна двинула ногой, отгоняя пиявку, плеснула, как холодная рыба.