— Варна! — он дёрнулся, попытался ухватить… но задержался. На краткий миг. На полвздоха, которого хватило, чтобы дать мне свалиться.
Миг полёта — и боль. Невыносимая, выворачивающая наизнанку, не дающая вздохнуть.
Изрезанные тенями склоны камней, чернеющее небо и светлячки, отмечающие праздник четырёх костров.
Тёмный силуэт в хороводе огней. Тень того, кого придётся оставить в прошлом, на фоне провала неба. Я смотрела на него, не в силах пошевелиться, сломанная, умирающая.
И высокий напуганный голос. Из него получился очень плохой убийца.
— Передай мне дар, ведьма.
Голос дрожал.
Он всматривался в расщелину, пытаясь понять, жива ли я, дышу ли. Пробовал ногой склон, но побоялся спускаться — высоко, ненадёжно, того и гляди шею ненароком свернёшь.
— Варна, ты жива? Милая?
Я была жива. Хоть и мечтала умереть. Молчала, глядя на силуэт в обрамлении живых звёзд. Слёзы текли, обжигая веки, перечёркивая виски. Лужа крови величаво растекалась ореолом, как пролитое молоко.
— Сама сказала, что не умрёшь, пока не передашь дар! Отдай его мне, ведьма! Ты ведь не хочешь страдать?
Вряд ли ты сделаешь хуже, любимый…
— Тебя уже не спасти, понимаешь? Понимаешь? Варна? Варна?
Он так и не спустился. Шепоток мелких камешков. Последнее безнадёжное «Варна?» — и оглушающая, звенящая тишина.
Осталось только чёрное небо, сверкающий рой светлячков и проклятая ведьма, мечтающая умереть.
Я проснулась перед рассветом. Спала ли вообще? Нарочно не шевелилась, глядя в потолок, оттягивая мгновение. Удастся ли двинуться или, как тогда, придётся унизительно лежать несколько дней, прежде чем магия затянет раны сломанной девчонки и отправит её жить новую жизнь? В этой новой жизни девчонка поклянётся не доверять больше никому. А чтобы не забыть, чтобы через десять, двадцать, сто лет помнить, она вернётся к расщелине, в которой умерла, и отмахнёт тяжёлую косу по самый затылок. Поднимет с земли и зашвырнёт вниз. Туда, где твердыня с лихвой напиталась её кровью.
Осторожно, на пробу, шевельнула пальцами, ожидая боли или, того хуже, ожидая не почувствовать ничего. Но кошмар отступил — пальцы шевельнулись. Я повернула голову и удивлённо наблюдала, как они, один за другим, сгибаются, как напряжённая ладонь приминает подушку.
— Эй?
Но ответа не дождалась. Некому было отвечать.
Вчера я вернулась домой до окончания праздника, злорадствуя, что рыжий вор обязательно простудится и вынужден будет клянчить лекарство. Нарочно мстительно задвинула щеколду и улеглась спать. Одна. На узкой кровати, которая вдруг показалась огромной и холодной.
Этой ночью не мешали ни громогласный храп Мориса, противоречащий его скромным параметрам, ни сонное бормотание Мелкого, ни шаловливые лапки бельчонка, то и дело норовящие забраться под рубаху. Не мешало ничего. Потому что никого и не было.
Проворочавшись до полуночи, я фыркнула и отворила дверь. Постояла, сурово зыркая на грядки, заботливо прополотые постояльцами. Укроп, казалось, поник от одного моего взгляда, но виноватого рыжего или упившегося коротышки в бороздах не обнаружилось. Я выругалась и вернулась в кровать, оставив дверь не запертой, вопреки здравому смыслу и предостережениям вора.
Но ночью они так и не вернулись.
Не вернулись и к утру.
«Мы уезжаем завтра на рассвете, ведунка»…
Я резко села, откинув ошмётки кошмара вместе с одеялом.
Не блефовал!
— Эй! — но ни полки, с которых кто-то ответственно стирал пыль последние недели, ни веники сушёных трав, ни огромный котелок в очаге, купленный Висом вместо моего, на одного человека, не отозвались. — Ну и проваливайте!
Я вскочила, не умываясь, не причёсываясь, натянула первую попавшуюся одежду, продолжая ругаться сквозь зубы:
— Чтоб у вас ноги поотнимались! Угрожать он мне будет! Шантажировать! Молоко ещё на губах не обсохло ведунку шантажировать! Да чтоб вас… Да я вас сама! Всех троих! По очереди! Уши оборву, засушу и на стену повешу! Как трофей! Думаете, напугали? Передумаю, думаете? Да шиш вам!
И, противореча сама себе, закидывала в дорожную сумку всё, о чём удавалось вспомнить. Зелья летели вперемешку с артефактами, без должной упаковки, без аккуратности; посуда и одежда; памятные мелочи; узелок с заначкой и надкусанный бутерброд, который я так и не доела с вечера, пока сумка не затрещала по швам.
А солнце, нетерпеливое, непреклонное солнце не желало оставаться за горизонтом. Оно ползло вверх и поторапливало. Розовые лучи осветили крыши, пронзили темноту закоулков, вспугивая крылатые тени.