— А он точно оживёт?
Я почесала в затылке:
— Ну как тебе сказать, дружок…
— А мы заставим ногастую его целовать, пока не очнётся! — предложил Мори.
Возможно мне показалось, но при этих словах уголки губ рыжего едва заметно дрогнули. А если нет? Если Когтистая лапка, авантюрист, придурок и просто рыжий балбес действительно не очнётся? Не появятся улыбчивые морщинки у тёмных глаз, не вспыхнет румянец, не подскочит вверх ехидная бровь? Что если я… убила его? Заигралась с магией, не рассчитала сил?
Я приблизилась, наклонилась низко-низко, почти касаясь губами недвижимого рта. Выдохнула, будто пытаясь разделить собственный вздох на двоих, заставить мужчину сделать глоток жизненной силы:
— У меня есть идея получше, — погладила ледяную щёку, задержала пальцы у ямочки на подбородке, осторожно, едва касаясь, обрисовала форму губ… и задиристо громко щёлкнула по кончику носа. Он вскочил, зажимая носопырку, а я невозмутимо отметила: — О, как хорошо, что ты не спишь. У меня как раз к тебе дело.
И на этот раз поцеловала его по-настоящему. Повиснув на шее, стиснув изо всех сил, обвиняя этим поцелуем во всех смертных грехах и им же прощая за все, что он обязательно ещё совершит в будущем. Морис возмущённо причитал про разврат, Мелкий хлопал в ладоши, а я целовала Виса, целовала так крепко и так доверчиво, как не целовала никого вот уже сотню лет.
Он отвечал. Страстно, отдавая всего себя, прижимая одной рукой, едва ли не опрокидывая на себя. Вторая, вывихнутая, не двигалась, так и висела вдоль торса.
Когда, тяжело дыша, не чувствуя саднящих губ, я, наконец, оторвалась от него, Когтистая лапка ехидно вскинул брови и поинтересовался:
— Неужели ты успела так переволноваться? Как долго я проспал?
— Двенадцать лет, — невозмутимо соврала я. — Но мы верили, что дождёмся тебя!
Морис вскарабкался на стол и развил тему:
— За это время многое изменилось, но неизменным осталась наша любовь к тебе… — и тоже, вытянув губы трубочкой, полез целоваться. Кабы ещё не расхохотался в последний момент, вообще отличная получилась бы шутка!
Вот только конец этой шутки оказался хуже, чем кто бы то ни было мог представить. От входа послышался тихий, слабый, постаревший, но знакомый до холода в затылке голос:
— Да, за это время очень многое изменилось, не правда ли, милая, нежная, сладкая Варна?
Глава 22. Человек, который не хотел умирать
Нет.
Нет, нет.
Этого не может, не должно быть. Игра рассудка старой сумасшедшей ведунки, обман слуха, что угодно. Но не он. Нет.
Его не должно быть в живых.
Но затылок снова, как тогда, окатило холодом клинка.
Чутьё предупреждало меня не о воинственных горняках. И уж точно не о трусливом предателе Полозе. Чутьё предупреждало меня о Нём. Но я, как и всегда, не прислушалась.
— Даже не поприветствуешь меня?
Мгновение стало бесконечным. Я не поворачивалась ко входу, тянула. Рассматривала удивлённое лицо Виса, настороженное — Мори, доброжелательное — Мелкого. Вряд ли они видели что-то, что могло показаться им опасным. Всего лишь старик. Всего лишь незнакомец. И только мой желудок выворачивало от звуков его голоса, словно каждое слово молотом ломало кости.
— Хей, ведунка? — рыжий ловко провернулся и спустил ноги со стола. Придерживая вывихнутый сустав, чтоб не тревожил, встал рядом. — Ты чего? — и вошедшему: — Приветствую, уважаемый. Мы тут у вас малость похозяйничали, — кивок в сторону связанного, съёжившегося Полоза, — но не подумайте дурного! Из одной лишь суровой необходимости. Обстоятельства сложились не в нашу…
— Не надо, — шёпотом оборвала я бельчонка.
— Ну так все остальные томно молчат, дай, думаю, объясню, что к чему…
— Раньше ты не любила лишнюю болтовню, — задумчиво проговорил Он. В словах сквозила усмешка. Едкая, отдающая металлом на кончике языка.
Нельзя ждать дольше. Как бы я ни зажмуривалась, как бы ни пряталась от чудовищ под одеялом, они не исчезнут. Я резко крутанулась на пятках:
— Не стану желать тебе здравствовать. Ты и без того чрезмерно живуч.
Он саркастично склонился в полупоклоне, дескать, да, живуч, есть такое.
Кай стоял в пустующем дверном проёме, небрежно опираясь о наличник. Узнала бы я его, если бы увидела в толпе? Роскошные волосы поредели, почти все выпали, остатки покрылись паутиной седины; сузившиеся от возраста плечи кутались в чёрный балахон, не дающий рассмотреть впалой груди; сутулый… нет, согбенный возрастом…
Узнала бы.
По отрывистым жёстким движениям, по надменной речи, по болезненно-алым губам.
— Ну всё, хорош нагнетать! — вспылил Морис, хватаясь за ножи. — Ты кто такой, старикан?