— Старость — не радость, — проскрипел проросший пенёк. Верный друг, которого я бросила, потому что не знала, как сказать прощай.
— И вечная молодость гадость, — тихо ответила я.
— Надери ему зад, — попросил Пенёк, — по самые корни!
— Обещаю.
Пропуская меня, гардины ветвей раздвинулись. Языки пламени бушевали снаружи, трещали, но не страшили боле. Что пламя — лишь одна из форм магии — для того, кто вошёл в реку чистейшего колдовства?
Больше не нужны заклятия. Сглазы, амулеты, молитвы — всё это лишь форма, сосуд для того, кто пытается зачерпнуть силы, но боится нырнуть в неё с головой. Я больше не боялась.
Не ведая, что творят, они все помогли мне: тучи бесстрастно следили за сражением с низкого неба, Вис вызвал дождь, сорвав амулет с моей шеи, земля, напитавшись живительной влагой, открыла путь Пеньку и силе Лесовки, а Кай призвал огонь — стихию Уголька. Четыре бога собрались вместе. Зря, ой, зря ты выбрал именно огонь, Кай!
Я повела ладонями в стороны — и пламя расступилось.
Кай так близко. Такой… слабый. Смешной. Вызывающий лишь жалость.
— Ты не знал, что ведьмы — очень плохое топливо? — встал за моим правым плечом рыжий вор.
— Как ты… ты не можешь… — старик в ужасе съёжился. Обвисшая дряблая кожа на подбородке меленько задрожала.
Я набрала воздуха в грудь и подула — колдун упал, точно его смело ветром.
— Она вообще человек? — опасливо поинтересовался Мелкий.
— Не знаю, но я б, на всякий случай, злить её не рисковал, — признал Морис.
Всё моё тело покрывали колдовские метки. Метки, у которых никогда и не было значения — они лишь повторяли завихрения потоков магии внутри меня. И теперь они проступили, как ставшее видимым знание, как… руны на страницах книги.
— Ведьма! — бывший забрасывал меня сглазами, трясущимися руками выплетал заклинания, но я, не уворачиваясь, принимала их в себя, как дождинки в море. — Надо было добить тебя тогда!
— Да, это ты дурака свалял, — ровно согласилась я.
— Не тронь! Не смей! Не подходи, ведьма!
А я и не подходила. Стояла, недвижимая, рядом, но и этого хватило, чтобы старик сбрендил окончательно. Правдолюб Уголёк не любит предателей. И огонь распалял язвы живого мертвеца.
— Перестань! Перестань, хватит! — Кай корчился, точно его рвали на части, хотя никто не касался больного.
Я подула на огонь, туша его, как лучинку, но и тогда мучения старика не прекратились.
— Он сбрендил никак? — Морис брезгливо отшатнулся. — Слыш, ногастая! Не подходи, — покусает ещё. Кто знает, когда он зубы-то в последний раз…
— Он и правда, кажись, того, — горняк, напротив, подался вперёд.
И только я понимала, что происходит на самом деле. Ведунка не умерла и не передала дар. Я вырвалась сама, выбралась с того берега, а со мной, как на плоту, пришла та, кто имел счёты с Каем.
— Уходи, Кай. Уйди с ней добровольно и тогда, возможно, она пощадит тебя. — Я присела на корточки, касаясь морщинистого и некогда любимого лица. Я любила его. Боялась его. Ненавидела. А теперь… осталось ли хоть что-то? — Тебя ждут на той стороне.
— Тогда мы пойдём туда вместе! Я убил проклятую старуху, значит, и тебя смогу!
Он взметнулся, хватая меня за шею, покатился по земле, обнимая так крепко, как последний раз обнимал целый век назад…
«Убил проклятую старуху». Я ведь могла хотя бы удивиться этому. Бабуля, прожившая много сотен лет, побеждавшая хитрых врагов и справлявшаяся с любыми трудностями. Верила ли я, что она действительно погибла от ножа безымянного грабителя? Или всегда знала, чья рука держала этот нож?
Мы оказались у обрыва. У голодной глотки расщелины, готовой сожрать любого, кто упадёт вниз. Дождь омывал острые камни, обещая смыть воспоминания, но я всё равно выбросила руку вперёд.
Тощее жилистое запястье, казалось, сломается под напряжёнными пальцами. Лёгкий, худой, хрупкий старик… Я легко держала его над бездной, лёжа животом на её краю.
И теперь, конечно же, Кай передумал:
— Варна! Нежная, сладкая! Ты же не убьёшь меня? — залепетал он. — Что было — то прошло! Я уже не тот! Я готов извиниться перед старухой!
— За то, что убил её?
— Ну вряд ли она держит на меня зло так долго… Старики отходчивы. Ты ведь тоже отходчива, любимая? Давай не станем ругаться! Отпусти обиду, заживём, как раньше! Я ведь люблю тебя! Всегда любил!
Любил ли? Хоть одно мгновение, хоть когда-нибудь?
Что-то во мне изменилось. Взгляд? Улыбка? Или его так устрашили встопорщившиеся на ветру волосы, больше не стянутые в косу?
Зрачки его расширились.
— Что ты делаешь?
— Отпускаю.
Серые дрожащие пальцы выскользнули из расслабленных ладоней. Я могла бы посмотреть вниз, туда, где, изуродованное падением, разметало руки-ноги бледное тело. Могла окликнуть его, удостовериться, что точно мёртв.