Но то у мужчин. Я же сидела у расстеленной прямо на земле дерюжке, позёвывала и потихоньку втридорога (а как ещё-то в праздник?) сбывала товары.
Щупленький мужичонка никак не решался приблизиться. Сделает шажок, второй, и, как вспугнутая муха, даст дёру. Оно и понятно: когда здоровенный горняк мчится похвастать очередной выигранной побрякушкой, кто угодно шарахнется со страху. Но мужичок далеко не уходил, всё переминался и якобы выбирал туесок у соседнего лотка с подрёмывающим дедком, которого ещё никто из покупателей не добудился. Сначала щупленького пугали три шумных подружки, выбирающие любовные амулеты, потом толстяк, заложивший за пояс большие пальцы, ленящийся сгибаться к разложенному на траве сырью и с налётом презрения торгующемуся за мазь от чирьев.
— Ладно уж, за три монеты возьму, — брезгливо согласился он и начал приседать за коробочкой, краснея со скоростью рака, брошенного в кипяток.
— Шесть, — напомнила я, дождавшись, пока пояс передавит мужику брюхо настолько, что пальцы уже не выдернуть.
Пунцовая круглая морда поехала вверх с той же скоростью.
— Четыре, неугомонная ты баба, — согласился пузан, пожевав выпяченными влажными губами.
— Шесть, — равнодушно повторила я, перекидывая Тифе, известной Холмищенской профурсетке, отварчик от женского недуга и получая взамен монетку. Торговаться ещё с ним, тоже! То ли дело постоянные клиенты, знающие, что почём и не рискующие спорить.
Толстяк вскипел:
— Ну и не получишь тогда ничего! — Развернулся. Тяжело переваливаясь с ноги на ногу, отошёл. Плюнул. Вернулся. Протянул ладонь: — Бесь с тобой! Пять!
Я непонимающе глянула на пустую потную ручищу. Оговорённой суммы в ней не было. Приподняла бровь, будто бы вспоминая, где видела этого мужлана с выпученными глазёнками и маленьким лобиком. И, широко улыбнувшись, молвила:
— Восемь.
— Как… восемь? — толстый палец выскользнул из-за пояса, вторая рука повисла вдоль туловища плетью. — Только что ж шесть было!
Я старательно натянула на лицо выражение «сама в шоке» и заговорщицки прошептала словечко, которое почерпнула вчера от Виса, недовольного моей ценовой политикой:
— Инфляция!
— Хто? — испугался толстяк. — Она заразная?
— И практически неизлечимая, — сочувственно покачала головой.
Получив монеты, я небрежно ссыпала их в кошель, а когда подняла глаза, передо мной уже стоял Когтистая лапка.
— А сколько, к примеру, вот эта штука стоит? — вор поддёрнул штаны и легко присел на корточки, играючи подкинул на ладони сбор от запора.
— Тебе — бесплатно, бери, — от щедрот угостила я, мысленно пожелав, чтобы рыжий воспользовался подарком немедленно и не отпугивал мне покупателей.
— А эта?
Едва укрывшееся пушистым облаком солнце снова выглянуло — не иначе как полюбоваться на конопатого доставучего нахала. Вор сузил глаза против света, став больше обычного похожим на хитрого лиса.
— Дарю. Только сгинь, молю тебя.
— Гм… Щедрая какая! — мужчина обошёл прилавок, уселся рядом на траву, явно устраиваясь надолго, и, вконец обнаглев, положил голову мне на колени. — А вот что будешь делать, если, например, перекормишь рынок?
Я замешкалась, не зная, турнуть ли болтуна или не двигаться, чтобы не спугнуть. Медные кудри щекотали, обжигали обнажённую юбкой кожу, тень от моей головы прикрывала лицо Виса от солнца, и глаза лукаво сверкали, пока Когтистая лапка ждал ответа.
— Больше информации, бельчонок, — нахмурилась я, почувствовав себя вдруг столетней необразованной бабкой. Разозлившись, нарочно сместилась так, чтобы солнце слепило вора, но светило, как на зло, снова нырнуло за тучку.
— Сколько народу живёт в вашем городке? Пять тысяч? Десять? И как часто каждому из них нужно обращаться за помощью к ведунке?
О как! Вот уж что никогда не подсчитывала, так это перспективы развития моего бизнеса. На мой век хватало.