— Думаю, это тоже неверно.
— Я тебя не понимаю, — растерялся дед.
Гинта и сама себя не понимала. Она время от времени ездила в Мандавару, в валлонский храм, где подолгу изучала изображения солнечного бога. До чего же он походил на линнов с настенных росписей самых древних святилищ. Почти во всех храмах воды и Лилла, и линны, несмотря на светлую кожу и светло-голубые глаза, напоминали сантарийцев. Большинство художников и ваятелей изображали их с раскосыми глазами и чуть заострёнными подбородками. Такая уж у людей привычка — рисовать и лепить богов с себя и своих соплеменников. И только в самых древних храмах линны были похожи на валлонов. Мастер Гессамин считал такое изображение водяных богов единственно правильным. Давным-давно, до Великой Войны, два племени дружили. И валлары беспрепятственно ездили сюда из своей далёкой страны за горами. Валлары… Валлоны… Дети воды. Некоторые даже селились здесь. И строили храмы. Святилище на берегу Наугинзы построил Вальгам, друг Диннувира. И украсили его валлонские мастера. Или валларские, как говорили раньше. Из таких древних святилищ, построенных до Великой Войны, в Ингамарне сохранилось только два — на берегу Наугинзы и в Тахабане, возле озера Ульвалан. Но если первое по настоянию Гинты привели в порядок, то второе имело весьма плачевный вид. Забросили его потому, что река, на берегу которой оно находилось, пересохла, а храмы воды, как известно, должны стоять возле водоёмов. Когда-то здесь была довольно большая река, впадающая в озеро. Лет пятьсот назад она окончательно высохла, и святилище решили перенести к озеру. Оно изрядно обмелело, но всё же не высыхало — его питала какая-то подземная жила. Сейчас оно скорее напоминало болото, поросшее высоко белой травой — ульвой. Она и дала название озеру, ведь в переводе с древнего языка ульва и есть "белая трава".
Святилище на берегу Ульвалана было копией старого, которое до сих пор одиноко стояло возле сухого русла, заросшего травой и низким кустарником. Расписывая стены нового святилища, мастера следовали древнему образцу, и линны на их фресках тоже походили на валлонов. Гинта специально съездила в Тахабану, чтобы посмотреть на обе постройки и сравнить их.
— Говорят, то, старое, строили ещё сами валлоны, — сказал ей тиумид Маган.
Когда-то он служил Эйрину, а его жена Хима — Санте. Много лет назад супруги потеряли сына, а потом оказалось, что больше им не суждено иметь детей. По сантарийским обычаям такие люди не могли служить богам плодородия. Маган и Хима уже давно присматривали за святилищем Лиллы, а жили они в селении недалеко от Ульвалана.
Гинта подружилась со стариками и стала время от времени навещать их, тем более что у Магана побаливала спина. Супруги с удивлением смотрели на юную аттану, пожелавшую служить водяным богам. Их, конечно, тоже никто не заставлял, но если бы не печальное стечение обстоятельств, они бы сроду не надели эти серебристо-белые одеяния. Так уж повелось, что водяными тиумидами в Сантаре становились всё больше неудачники.
— Этому святилищу почти пятьсот лет, — сказал Маган. — а тому, старому, не меньше трёх тысячелетий. Снаружи-то оно уж ни на что не похоже, а внутри… По-моему, росписи неплохо сохранились.
— Да, — согласилась Гинта. — У древних валлонов были хорошие краски. Не хуже наших…
— Ну, это ещё неизвестно, кто его расписывал, — недовольно заметила Хима. — Я слыхала, дети земли и тогда считались самыми искусными мастерами, и дети воды приглашали их расписывать храмы. А то, что линны на валлонов похожи, так ведь они тоже дети воды, только они к тому же ещё и боги. И зря их сейчас рисуют похожими на нас. Это неправильно.
— А ты их когда-нибудь видела? — спросила Гинта.
— Нет, — вздохнула старуха. — Даже во сне ни разу не являлись. Не любят они нас, хоть мы им и служим.
"Так ведь вы их тоже не любите, — подумала Гинта. — И боитесь".
Но вслух она ничего не сказала. Ей было жаль этих стариков, доживающих свои дни в одиночестве, в то время как другие радуются внукам. Гинту они явно считали чудачкой. Впрочем, это не мешало им относиться к ней с искренним уважением — и как к будущей минаттане, и как к искусной целительнице.
Вскоре после возвращения из Улламарны Гинта и пятеро её приятелей, с которыми она занималась у Саннида, перешли в абинты. В Ингатаме она появлялась редко, главным образом, чтобы навестить няню. Таома была единственным человеком, которого Гинта не могла убедить в том, что она, по сути, уже не ребёнок. Да и стоило ли её в этом убеждать? Наверное, должен быть кто-то, с кем ты можешь чувствовать себя ребёнком, даже если обзаведёшься своими собственными детьми.
Жизнь в лесу не пугала Гинту. Обычно абинты старались держаться вместе, во всяком случае, по ночам. Гинта же сразу откололась от своих товарищей, чем нисколько их не удивила.
— С ней ничего не случится, — сказал Харид. — Она сильнее нас всех, вместе взятых. У неё же всегда какие-то свои дела, и нам не следует в них соваться.
— Разумеется, — поджала губки Суана. — Она же у нас особенная.
— Вот именно, — невозмутимо подтвердил Самбар.
— Вы будете хорошими подданными, — ехидно заметила Суана.
— Хорошая правительница достойна хороших подданных, — с той же невозмутимостью парировал Самбар.
— Ещё неизвестно, какая из неё получится правительница! И получится ли вообще…
— Что ты этим хочешь сказать? — удивился Тиукан.
— Да так, ничего…
Суану лесная жизнь явно тяготила, а поскольку абинты пользуются неограниченной свободой и за ними никто не следит, старалась проводить в лесу как можно меньше времени. Она ночевала то в доме своих родителей, то у Мины. Да и в замке Тахуна ей всегда оказывали радушный приём. Кайна была довольна, что подружка её сына — девушка из знатной семьи. Пусть лучше встречается с ней, чем волочится за дочками гиннуров. По крайней мере, не влипнет в какую-нибудь историю. А то ведь эти деревенские парни… Когда касается любовных дел, они не смотрят, кто ты — сын аттана или сын простого охотника.
Суана устраивала Кайну ещё по одной причине. Эта девушка изучала таннум. И уже кое-что умела.
— Мам, я не понимаю, к кому пришла Суана, — капризно говорил Талаф. — Чего ты с ней вечно запираешься в своих покоях?
— Всё, что я делаю, я делаю для твоего блага, — отвечала ему мать.
Абинты — значит "не говорящие". Считалось, что они не должны разговаривать на всеобщем языке. Ведь их главная цель — усовершенствоваться в танумане и изучить язык птиц и зверей. А обычная человеческая речь отвлекает от этого и настраивает на обыденный лад. Но все прекрасно понимали: совсем не общаться с теми, кто не знает тануман, невозможно. Да и мало ли что случится. Может, кому-нибудь понадобится твоя помощь. Однако так уж в Сантаре было заведено, что, если в селении или около него появлялся кто-нибудь из абинтов, местные жители не только не заговаривали с ним, но и, беседуя друг с другом, понижали голоса — чтобы их речь не касалась его слуха. Абинты, как и другие ученики школы нумадов, помогали гиннурам в уборке урожая, особенно при сборе плодов арконы. Издали увидев стайку подростков с чёрными повязками вокруг головы — знак абинтов, люди радостно покидали поле или рощу плодовых деревьев, зная, что через некоторое время можно вернуться за плодами, сложенными в аккуратные кучки. Абинты могли взять себе столько, сколько им надо. Им был открыт доступ на все поля и во все сады, как частные, так и принадлежащие той или иной общине. Впрочем, этой привилегией пользовались не только абинты, но и мангарты. Не говоря уже о колдунах и нумадах. В конце концов, кто помогает гиннурам выращивать и собирать урожай, кто их лечит и защищает от стихийных бедствий…
Каждый сантариец знал: заговаривать с абинтом можно лишь в том случае, если тебе нужна срочная помощь и никто, кроме него, не в состоянии её оказать. Абинтам тоже запрещалось без особой нужды обращаться к людям, не владеющим тануманом, но в последнее время этот запрет всё чаще и чаще нарушался. Гинта прекрасно знала, что Суана гораздо больше времени проводит в замке Тахуна, чем в лесу, и что Тиукан изучает не столько язык птиц и зверей, сколько искусство любви, шатаясь по деревням от одной подружки к другой.