Корзины с грохотом опустили на пол.
– Вот ваши игрушки, паскуды! – крикнул комендант.
Самуэль обменялся взглядами с Эббой. Лицо у нее было будто высечено из камня.
– Что это, комендант? – тихо спросил Самуэль.
Лицо коменданта налилось кровью. Губы шевелились, как у рыбы, выброшенной на берег, его взгляд метался по комнате. Наконец он понял, что ничего другого не остается.
– Вооружение – как было приказано! – сдавленно ответил он.
Смоландцы захихикали. Самуэль с Эббой снова обменялись взглядами. Ее лицо не изменилось.
– Как было приказано – а дальше? – спросил он.
Комендант так судорожно отдал честь, что было слышно, как щелкнули его кости.
– Как было приказано, господин ротмистр!
Смоландцы растерянно забормотали.
– Тихо! – крикнул Альфред, но голос у него дрожал.
– Боеприпасы? – спросил Самуэль.
Комендант указал на четырех мужчин, которые затаскивали в комнату ящики.
– Это все, что мне дал квартирмейстер… господин ротмистр.
– Чтобы уметь реквизировать, нужно быть смоландцем, – с наслаждением заметил Самуэль. От сдерживаемой ярости у коменданта глаза чуть не вылезли из орбит. Некоторые рейтары Самуэля хихикнули. Самуэль повернулся к Эббе. Пришло время отдать должное виновнице всего этого – и подготовить своих людей к тому, что он еще намерен им сообщить. – Этого хватит, ваша милость?
Эбба кивнула, явно с трудом сдерживая улыбку.
– Что ж, хорошо, – сказал Самуэль коменданту. – Свободны…
Комендант снова отдал честь, и в этом жесте было столько ненависти, что будь на нем кираса, на ней образовалась бы вмятина.
– …то есть сию минуту! – уточнил Самуэль. Он наклонился и забрал себе два седельных пистолета, рукоятки которых торчали из-за кушака на поясе коменданта. Поднял их вверх. – Мне все время казалось, что я их уже где-то видел.
Дула пистолетов ярко сверкали, деревянная часть была темной, рукоятки внизу – обрамлены серебром. Колесцовый замок справа не имел гравировки и казался таким чистым, будто пистолеты только что вышли из кузницы. Кусок пирита, вставленный в курок, при ударе о который вылетает искра, был новехонек. Они были прекрасны в своей простоте, элегантны – и смертоносны.
– За ними хорошо ухаживали, должен заметить.
– Специально для господина ротмистра, – выдавил комендант, несколько недель назад забравший пистолеты у Самуэля, когда смоландцев приписали к армии Кёнигсмарка.
Нападение баварских драгун Самуэлю пришлось отбивать с помощью двух дешевых неухоженных пистолетов из запасов квартирмейстера. Он покрутил пистолеты в разные стороны, а затем с нарочитой небрежностью сунул их за пояс. Они были легкими, сделанными лучшим оружейником, которого он в свое время мог себе позволить, но даже столь незначительная тяжесть, оказавшись у него на бедрах, неожиданно придала ему спокойствия.
– А там что? – спросил он, указывая на одного из мужчин, принесших корзины. – Похоже на мушкет Гуннара Биргерссона.
Солдат невольно схватился за приклад мушкета, висевший у него за спиной. Ошибиться было невозможно: Биргерссон, превосходный стрелок, приказал укоротить дуло, чтобы оружием можно было пользоваться и сидя на лошади, а пострадавшую в результате этого точность стрельбы он возместил, как можно тщательнее подгоняя пули и отказавшись от куска материи, в который их, как правило, туго заматывали.
– Человек, которому он принадлежал, мертв, – ответил комендант.
– Верно, – согласился Самуэль. – Но он определенно не завещал своего оружия желторотому плоскостопному тыловику, единственные насечки на прикладе мушкета которого отмечают не побежденных врагов, а бедолаг, которых он помог повесить.
Солдат побагровел и схватился за эфес рапиры.
– Довольно! – крикнула Эбба Спарре таким голосом, от которого вздрогнули даже смоландцы, а Альфред был вынужден примирительно улыбнуться.
– Верни ему мушкет, – приказал комендант, с трудом ворочая языком.
Самуэль покачал головой.
– Вахмистр!
Альфред встал навытяжку.
– Прими оружие Гуннара Биргерссона. Ты – лучший стрелок после него; оно твое.