Но это был не Мельхиор, это был Андреас. Он не унаследовал ни быстроту, ни решимость своего отца, только крупную бычью фигуру, однако он уже ударил одного из приставов и с криком повернулся к следующему. Рука его двинулась назад, готовясь нанести новый удар. Пристав нагнулся, пропуская удар, и снова выпрямился, сжав руку в кулак. Он врезал Андреасу, по инерции развернувшемуся вполоборота, в ухо, и тот стал заваливаться вперед. Сапог поднялся вверх и скользнул прямо под шатающиеся ноги Андреаса. Грузный мужчина рухнул на пол. Пристав подскочил к нему и поднял копье, направив его тупым концом вниз. Карина закричала. Тупой конец копья врезался Андреасу в почку, он выгнулся и закричал. Копье поднялось во второй раз…
…а затем по комнате пронесся вихрь порхающих рукавов, по воздуху пролетела шляпа, теряя перья, копье скользнуло над полом, и вот уже пристав лежит на животе, а Мельхиор прижимает ему колено к пояснице, обхватывает левой рукой его шею, а правой давит на затылок. Правая рука Мельхиора, затянутая в перчатку, схватилась за толстый пучок волос и с такой силой повернула голову мужчины, что у того глаза вылезли из орбит, а язык вывалился изо рта. Шляпа Мельхиора покатилась по паркету и врезалась в стену. Молодой человек поднял глаза и увидел отца Сильвиколу.
– Остался один лишь дюйм, – заявил он и еще немного повернул голову пристава. Пристав загребал руками воздух и хрипел. – Или полдюйма. У него чересчур слабые шейные позвонки как для его профессии.
Отец Сильвикола ничего не ответил. Он лишь слегка качнул головой. Взгляд Мельхиора переместился туда, куда он указывал, а за ним последовал и взгляд Александры. Третий пристав схватил Карину сзади. Одной рукой он прижимал ее к себе, другой держал эфес рапиры. Кончик лезвия вонзался в горло Карины. Веки женщины подергивались, губы дрожали. Она не сводила глаз с Мельхиора. Тот снова перевел взгляд на отца Сильвиколу.
Иезуит пожал плечами.
Мельхиор отпустил пристава, встал и отступил в сторону. Пристав, шатаясь, поднялся и стоял, покачиваясь, перед Мельхиором, глядя на него налившимися кровью глазами. Его горло издавало булькающие звуки.
– Давай уже, идиот, – сказал Мельхиор.
Пристав с такой силой ударил его кулаком в лицо, что по инерции сделал два шага вперед. Мельхиор врезался в стену и сполз по ней на пол; взгляд его остекленел. Он пробовал оторвать себя от пола, но колени подогнулись, и он упал на четвереньки рядом с Андреасом. Пристав подскочил к нему.
– Довольно! – резко приказал отец Сильвикола. – Хватит!
Пристав помедлил, но затем встряхнулся, сплюнул на пол и подобрал свое копье. Массируя затылок, хрипя и задыхаясь, он снова встал навытяжку. Третий пристав оттолкнул Карину, вернул рапиру в ножны и дал пинка товарищу, которого своим неожиданным нападением обезвредил Андреас. Мужчина застонал и откатился в сторону, все еще находясь в полубессознательном состоянии. Карина опустилась на колени и задрожала. Мельхиор, опираясь на плечо Андреаса, несмотря на ватные ноги, поднялся сам и помог встать брату. Лицо Андреаса посерело, из уха у него бежала кровь, и при первом же шаге он опять чуть не рухнул на пол.
– Тысячу раз я говорил тебе: если бить, то так, чтобы во втором ударе нужды не возникало, – простонал Мельхиор. – Ты меня вообще когда-нибудь слушаешь?
Андреас попробовал слабо улыбнуться. Карина заплакала.
– Вы – проклятая душа, отец Сильвикола, – тихо произнесла Агнесс. – Если бы у вас было зеркало, вы бы плюнули на собственное отражение.
Отец Сильвикола оскалился.
– А как насчет тебя? – парировал он. – Не окрашивается ли стекло в черный цвет, когда ты глядишься в него?
Два пристава, ранее покинувших комнату, вернулись с носилками, на которых лежал человек-сверток и стонал. Они поставили носилки и вновь подняли копья. Сверток стряхнул с себя одеяла; под ними обнаружился потрепанный, исхудалый, покрытый дряблой желтой кожей торс, а вместе с ним наружу вырвался запах плоти, которая уже начала бродить в своих израненных складках. Голова была абсолютно лысой, вместо лица – безобразная искаженная морда, покрытая редкой щетиной, с влажными от слюны блестящими губами.
Отец Сильвикола открыл рот, но мужчина на носилках опередил его.
– Это они, – выдавил он. – О, Господь на небесах, это они. Обольстители! Столько лет прошло, но они не постарели ни на день. Это доказательство их связи с дьяволом. Это они, о, Боже, это они! Они околдовали его преподобие архиепископа Адольфа и всех остальных: членов городского совета, судей, монахов, заседателей, палача и его помощников… О, отец Сильвикола, я клянусь, что это они… Они и меня околдовали… И по их приказанию мы все совершали такие ужасы… – Человек на носилках закрыл лицо руками и расплакался. – Мы все совершали такие ужасы… так как они нам приказывали… И я сам совершал эти ужасы… О, Господи, я не виноват… Это их вина… их вина… их вина…