– …однако Беовульф остался цел и поднял отрубленную голову Гренделя как трофей…
Самуэль быстро шагнул в коридор, прямо перед отверстием, поднял ногу и, одновременно направив пистолеты в ту же сторону, пнул по двери. Древесина разлетелась, что-то затрещало, и Самуэль, вытянув оружие перед собой, одним прыжком скрылся в проеме. Эбба ринулась за ним. Она каждую секунду ждала выстрела, но ничего не происходило. Проникнув внутрь, она увидела Самуэля: он стоял в маленькой комнате, опустив руки с пистолетами, и осматривался. Она подняла факелы и осветила помещение с каменными лежаками у стен. На одном из них…
…не сдержавшись, она ахнула и отскочила назад…
…под черным сукном лежало закутанное тело.
Самуэль крутанул на пальцах пистолеты, сунул их обратно за пояс и наклонился. Затем поднял изношенную, наполовину сгнившую черную рясу. Лежак под ней оказался пуст. Эбба откашлялась. Перед глазами у нее все еще раскачивался призрак истлевшего тела.
– И что это такое: сам Грендель или его мать? – спросил Самуэль и бросил рясу обратно на лежак.
Она смерила его уничижительным взглядом и вышла в коридор. Осветила факелом дверь. Холодное дыхание очередного разочарования несколько остудило ее возбуждение.
– Я уже видел это, – заявил Самуэль. – Ворота открыты.
Эбба протянула руку. Древесина была липкой и влажной, металл покрыт ржавчиной. Она на мгновение задержала на нем руку, а затем резко толкнула ворота, и они открылись.
Шум с лестницы заставил их обернуться. Они действовали так, будто заранее обо всем договорились: Эбба бросилась в комнату рядом с воротами, в то время как Самуэль прыгнул к другой стороне коридора. Она не заметила, как он это сделал, но внезапно пистолеты снова оказались у него в руках и теперь угрожающе целились туда, откуда они пришли.
Еще один факел осветил открытый рот и вытаращенные глаза Бьорна Спиргера. Он не сводил взгляда с дул пистолетов Самуэля. Ротмистр опустил оружие.
– Бам! – сказал он хрипло. – Ты покойник, болван. – Он сполз на пол и облегченно выдохнул.
Бьорн Спиргер сглотнул и встряхнулся. Затем он взял себя в руки.
– Немедленно поднимайтесь назад! – выдавил он. – Сейчас же!
14
Гостиница «У синего льва» по соседству с доминиканским монастырем в Бамберге в прошлый раз послужила ночлегом для Агнесс и Александры. Обе женщины оказались тогда достаточно великодушными, чтобы прислуга не забыла Александру. Дом был полуразрушен, однако просторный подвал и секция, в которой находился большой очаг, пережили войну, хотя и получили некоторые повреждения. Тем не менее от Александры не укрылось, что здесь, как и в Вюрцбурге, кое-что иное не выдержало тягот войны: способность жителей Бамберга отличать правду от кривды.
И здесь иезуиты прежде всего постарались ускорить контрреформацию, поддерживаемую военными силами епископа Иоганна Готфрида фон Ашхаузена. В отличие от ситуации в Вюрцбурге, здесь они в результате все же ослабили хватку вокруг города. Вину за зверства, подобные совершенным архиепископом Иоганном Георгом фон Дорнхаймом, непосредственным преемником Ашхаузена, едва ли можно было свалить на них. Но, с другой стороны, по этой причине Бамберг и не попал в планы Общества Иисуса по искуплению грехов прошлого. Вюрцбург старался проанализировать память о кострах, камнем лежавшую на душе города; Бамберг пытался лишь позабыть о них. Александра не знала, какое воспоминание вызывало у нее более сильное отвращение: об архиепископе Адольфе фон Эренберге, который в религиозном ослеплении отправил на костер сотни невинных, или об архиепископе Иоганне Георге фон Дорнхайме, сотворившем то же самое, чтобы задушить всякое политическое сопротивление в своем городе. Она слышала, что еще до прихода шведов, в частности, на протяжении нескольких лет был уничтожен весь городской совет вместе с бургомистром, который до самого конца клялся в невиновности, хотя все равно не смог бы подписать признание вины сломанными в нескольких местах пальцами. Шум дошел даже до курфюрстентага в Регенсбурге, но из-за войны, продвижения шведов и общего плохого состояния империи шум этот превратился в тихое эхо у прочного в остальных отношениях утеса самонадеянности, осознания собственного могущества и бесцеремонности, который воздвиг Иоганн Георг фон Дорнхайм. На самом деле лишь взятие города войсками Густава-Адольфа положило конец аутодафе; архиепископ сбежал еще до того, и бежал так, что остановился, только добравшись до Каринтии, где его, в виде исключения, настигла божественная справедливость: он скончался от апоплексического удара. Шведы трижды брали город, не в последнюю очередь благодаря интересу Бернгарда, герцога Саксен-Веймарского, предполагаемого наследника шведского короля. Сейчас город в том, что касалось состояния домов, походил на Вюрцбург, но настроение жителей было более мрачным. Туман, поднимавшийся с обоих рукавов Регница и покрывавший инеем сухие кроны деревьев, пах смертью и разложением, а в местном соборе росла трава.