– Господь с тобой, – сказал он по-шведски.
Женщина ничего не ответила. Она так же молча ввинтилась обратно в толпу и снова слилась с ней. Самуэль прищелкнул языком, и лошадь двинулась дальше.
– М-м-м-м! – вполголоса произнес Альфред за ее спиной.
Эбба обернулась к нему. Он смотрел на ее руку, которая уже успела отвязать кошель и собиралась бросить его женщине и ребенку. Глаза Альфреда были совершенно бесстрастны. Он едва заметно покачал головой.
Она отпустила кошель и снова взяла повод. Ее рука дрожала.
Альфред кивнул и продемонстрировал тень от тени улыбки.
Самуэль и первые из смоландцев, включая Эббу, уже выбрались на рыночную площадь, когда последний из них проходил мимо молчаливой толпы. Это был Бьорн Спиргер, которого Эбба считала самым осмотрительным человеком после Самуэля и Альфреда. Лицо Спиргера было таким же дерзким и некрасивым, как у прирожденного кулачного бойца, но сейчас оно побледнело и походило скорее на лицо мальчика, чем мужчины. Над рыночной площадью подул ветерок, и Эбба задрожала – она была мокрой от пота.
И тут произошло то, чего она боялась: кто-то что-то крикнул им вслед. Самуэль развернул лошадь. Проход через толпу оставался открытым, и каким-то образом инвалид на своей тележке умудрился проехать по нему. Он остановился в нескольких шагах за внешним краем толпы и уставился на них.
– Что случилось? – спросил Самуэль, к изумлению Эббы, владевший местным наречием не хуже ее.
Инвалид поднял руку, которой он недавно подавал им знаки. Эбба не могла отвести глаз от скрюченной лапы; ей казалось, будто эта рука тянется к ней и вот-вот схватит, несмотря на расстояние более чем в два десятка шагов.
– Аббат… – заикаясь, произнес старик. – Вы видели аббата?
Глаза Самуэля превратились в узкие щелки.
– Какого аббата?
Старик застонал, и Эббу охватила дрожь.
– Аббата Вольфганга. Старый аббат. Он еще в монастыре. Он… и семеро… – В толпе за его спиной раздалось невнятное бормотание.
Самуэль и Альфред обменялись взглядами. Правая рука Альфреда неожиданно оказалась на расстоянии всего лишь одной ладони от его дубины.
– Какие семеро?
– Черные монахи. О, Господь на небесах… вы же не могли их проглядеть…
– Когда ты видел их в последний раз?
Старый инвалид перекрестился.
– Никогда! – выдавил он. – Никогда! Аббат и семеро мертвы, с тех пор как я… когда я… был еще мальчиком… Они умерли, все вместе… убиты… сожжены… – Он поднял блуждающий взгляд. – Вы их видели?
Холод, еще сильнее прежнего, снова побежал по спине Эббы. Она посмотрела на сузившиеся глаза Самуэля и вспомнила, как мать когда-то велела ей не ходить в определенные дни к старым могильным курганам в их поместье. «Что бы там ни бродило, оно любит одиночество», – прошептала она.
– Мы видели их, – сказал Самуэль.
Эбба резко повернула к нему голову. Старик задрожал еще сильнее. Лицо его скривилось, как от боли.
– Они все были там, – продолжал Самуэль. – Мы… похоронили их.
Губы старика дрожали.
– Они лежат в освященной земле, – закончил Самуэль. – И что бы они ни делали при жизни, что бы ни удерживало их на земле после смерти, – это прощено им.
Теперь из глаз инвалида покатились слезы. Его рука беспокойно водила по воздуху и неожиданно начертила крест.
– Благослови тебя. – Он всхлипывал. – Благослови тебя… Благослови…
Самуэль в третий раз прикоснулся к полям шляпы. Рука Альфреда снова отстранилась от рукояти дубины. Самуэль развернул лошадь и послал ее рысью в ближайшую широкую улицу, уходившую в западном направлении от рыночной площади. Эббе казалось, что она все еще слышит всхлипы старика на тележке: «Благослови тебя…»
Лошадь Самуэля пошла галопом, и Эбба вонзила шпоры в бока своего коня и догнала его.
– Почему ты это сделал? – крикнула она.
Сначала он не отреагировал, но затем бросил на нее косой взгляд.
– Тридцать лет назад именно горожане Браунау сожгли монастырь, – крикнул он ей в ответ. – Это совершенно ясно. Они подожгли здание и прогнали монахов, а потом у них было целых тридцать лет на то, чтобы их начала мучить совесть. Я убежден, что аббат и монахи не погибли в монастыре – иначе мы нашли бы какие-нибудь останки. Разве ты не заметила, что старый инвалид осмелился углубиться на территорию монастыря лишь на пару локтей? Я говорю тебе, никто из жителей Браунау ни разу не вступал в развалины монастыря в течение последних тридцати лет. Это почерневшее от копоти, полуразрушенное чудовище сидит в сердце каждого из них, и каждый день, видя его перед глазами, они вспоминают о том, как сожгли его. Говоришь, по нему бродят аббат и монахи? Для жителей Браунау так оно и есть. Только не мертвецы, чьи души остались на земле, не хотят отпустить их, а живые.