Из группы крохотных кукольных фигурок между игрушечными домами выступила маленькая белая фигурка и приблизилась к дымящейся деревянной хижине. Александра знала, как им удалось убедить ее войти туда. «А моя мама там?» – спросил ребенок, и кто-то ответил: «Да, иди туда, скоро ты будешь с ней». Крохотная белая фигурка двигалась все быстрее, и вот она уже бежит, бежит через рыночную площадь, врывается в деревянную хижину. Остальные тут же бросаются к зданию, и баррикадируют дверь, и разжигают огонь. С небольшой задержкой, вызванной расстоянием, Александра услышала, как медленный барабанный бой становится быстрее, и отбивает ритм смерти, и пытается заглушить ужасные крики, доносящиеся из хижины. Ей показалось, что между последним медленным и первым быстрым барабанным боем ветер донес до нее радостный крик: «Я иду, мама!»
Она не выдержала и разрыдалась, а затем нагнулась в сторону, не слезая с лошади, и извергла из себя то немногое, что находилось у нее в желудке. Наконец она хлестнула поводьями и умчалась прочь, все еще слепая от слез.
23
Недалеко от Эгера карету, в которой сидели Хлесли, остановили солдаты и заставили освободить проезд. Отец Сильвикола заговорил с одним из офицеров, и Агнесс высунулась из окна, желая узнать, что происходит.
Она все еще видела направленные на нее дула пистолетов. То, что отец Сильвикола не спустил курок, было чудом. Вызывающим тревогу чудом – ведь если бы он просто хотел ее смерти, то мог бы убить ее сразу после бегства Мельхиора. Какие у него на самом деле планы на их счет?
Впереди упряжки из четырех или шести лошадей тащили по дороге пушки. Пушки были большими и тяжелыми, солдаты расчета ругались, лошади ржали и упирались. Если бы земля не замерзла, только первые две упряжки смогли бы проехать – все остальные утонули бы в грязи. Но и в такой ситуации полдесятка пушек оставили на промерзшей почве темную полосу. Агнесс слышала, как переговариваются часовые, видела, с какой злобой они смотрят в направлении пушек, – вечное презрение пехотинца к артиллерии, которая располагается далеко за линией боя, в сравнительной безопасности, и которой стоит побаиваться, как бы она не стала класть ядра в собственные ряды из-за неточного прицела или из-за того, что расчет неправильно расшифровал сигналы, подаваемые им флажками.
Разговаривая, отец Сильвикола и артиллерийский офицер оживленно жестикулировали, наконец иезуит достал что-то из складок одежды и показал офицеру. Тот сорвал с головы шляпу, шнырнул на землю, растоптал ее, отчаянно ругаясь, наклонился, опять надел и, тяжело ступая, пошел прочь. Агнесс снова осела и подушки кареты. Снаружи доносились крики ярости, звон, нервное ржание лошадей и шум, производимый нагруженными упряжками: их останавливали и вынуждали покинуть относительно твердую дорогу.