Губы священника вздрогнули.
– Моя сестра, – выдавил он. – Я приютил ее в доме пастора. Ее муж… э… был убит… э… на войне.
Александра сверлила его взглядом. Он крутился между ними, на его лице была написана мольба. Нетрудно догадаться, что произошло: жизнь в общине была одинокой и однообразной, и две души, не очень-то к ней подходившие, неизбежно притянулись друг к другу: одна из них принадлежала священнику, вероятно, получившему образование в колледже иезуитов или прямо в Праге и неожиданно оказавшемуся среди изнуренных работой крестьян и батраков; вторая – хрупкой, слабой вдове, не годившейся для физической работы, которую выполняли другие женщины. Члены общины отводили глаза, так как ни их тупость, ни их злость не были настолько велики, чтобы они не догадывались, как подобный скандал может навредить деревне. Овдовевшая сестра, которая вела дом одинокого священника и за это обрела убежище под его крышей для себя и своего ребенка, – и если бы все пошло, как планировалось, а в страну не вошел бы дьявол в облике генерала Кёнигсмарка, то они бы и сами в это поверили, самое позднее тогда, когда ребенок делал бы свои первые шаги по деревенской улице. То, что не было на свете двух человек, менее подходящих друг другу, чем священник и беременная женщина, хоть и с трудом, но можно было бы не замечать.
– Что это значит – она никуда не пойдет? – заикаясь, переспросил священник.
– Ребенок появится, наверное, уже сегодня ночью, – ответила Александра.
Священник перекрестился. Он еще больше посерел. Беременная попыталась улыбнуться ему. Она сжала руку Александры и уже не отпускала. Ее пальцы были ледяными тисками. Люди вокруг них что-то бормотали и смущенно переглядывались.
– Как вас зовут, ваше преподобие?
– Бильянова, – выдавил священник. – Бильянова Франтишек.
Он назвал сначала свою фамилию. Как Александра и подумала: воспитанник иезуитов. Неожиданно она вспомнила, по какому делу, собственно, тут разъезжает, и что не может позволить себе задерживаться здесь. Должно быть, что-то из этих мыслей отразилось на ее лице, так как в глазах беременной вспыхнула паника. В отчаянии Александра ответила на ее рукопожатие. Больше всего ей хотелось кричать от ярости и беспомощности.
– Я Попелька, – сказала беременная.
Александра вздохнула.
– Я – Александра. Не беспокойтесь – все будет хорошо. – Древняя ложь была такой же безвкусной, как и гнев на обстоятельства, которые устроили ей эту помеху на пути.
Один из деревенских мужчин подошел к священнику.
– Ваше преподобие, пожалуйста… Нам пора идти.
– Нельзя ли все-таки отвезти ее на телеге? – умоляюще спросил священник. – Мы бы все вместе помогли ей… Правда же, мы ведь все вместе…
После недолгой паузы мужчины дружно закивали.
– А куда вы вообще идете? – спросила Александра.
– К пещерам! – Священник Бильянова указал на холм, который загораживал горизонт на некотором удалении от деревни. Он был покрыт лесом и казался большой длинной тенью; на гребне у него, словно зубы, торчали серые скалы. – Там, наверху, в карсте много ходов! Их знают только местные жители. Раньше там жили фальшивомонетчики, но теперь пещеры пусты. Солдаты никогда не найдут нас там!
– Вам ни за что не удастся затащить ее туда, – заявила Александра.
Священник опустил плечи.
– Но что же мне все-таки делать? – простонал он.
На глаза ему навернулись слезы.
– Оставайтесь здесь и помогите мне принять роды, – сказала Александра, и в словах ее прозвучало больше решительности, чем она на самом деле чувствовала.
– Но ведь… однако… я должен отвести прихожан к пещерам.
– Ваши протеже определенно найдут пещеры и сами, клянусь тремя чертями, – резко возразила Александра.
Когда она подняла глаза, ее замешательство усилилось. Крестьяне смотрели на нее как на человека, который только что приказал отнять у них все добро и выгнать их нагишом в поля. Некоторые женщины заплакали, какой-то старик украдкой сделал в направлении Александры знак-оберег от дурного глаза.
Священник наклонился к ней.
– Послушайте, – прошептал он и в первый раз показался ей хоть немного похожим на мужчину, – вы ничего не понимаете. Во всей округе нет никого, кроме меня, кто мог бы взять на себя руководство. У этой деревни нет бургомистра, крестьянского старосты, совсем никого – нет даже кого-то вроде самого уважаемого крестьянина в районе. Это всего лишь беднота, все эти годы жившая за счет обслуживания резиденции господ фон Лобкович. Помимо меня, наивысшим авторитетом для них был управляющий, а он сбежал много лет назад, прихватив с собой и слуг, и все, что можно было вынести из замка. В последний раз кто-то из господ приезжал сюда очень давно, еще до меня. Люди доверяют мне, как овцы своему пастуху.