– Постойте! – крикнула Александра ему вслед. – Почему вы все движетесь в этом направлении? Или паром через реку больше не ходит?
Мужчина сделал неопределенный жест, даже не обернувшись.
– Спрашивай звезды и дальше, глупец, – проворчала Александра.
Она снова пустила лошадь вперед.
Городские ворота уцелели. Наверное, какой-то член городского совета с самого начала решил, что защита бессмысленна, и вел переговоры с солдатами. Выкуп и открытые ворота должны были стать платой за то, чтобы грабежи совершались по возможности без жертв и без угрозы поджога. Но потом, похоже, кто-то решил защищаться, или какая-то женщина не захотела отдавать украшения, полученные от матери, или отец попытался помешать проходящему мимо младшему офицеру изнасиловать его дочь… Ситуация постепенно накалилась, и оказалось, что жители Бероуна выплатили добровольный выкуп совершенно напрасно. Пушки, судя по всему, в действие не вступали, иначе их грохот долетел бы и до Кенигинхофа, а вечер и ночь были тихими, пока тишину не нарушили крики Попельки. Выстрелы же из мушкетов и пистолетов, вопли несчастных, в чьи тела вонзались алебарды, и стоны других, чьи сердца пронзали лезвия рапир, не долетели бы до Кенигинхофа. Город был невелик; жителей в нем могло быть максимум в три раза больше, чем мародеров, напавших на него. Двенадцать сотен человек, преимущественно женщин, детей, мирных жителей и стариков, против четырехсот бывалых наемников. Не было никакого сомнения в том, на чьей стороне оказалось превосходство.
На улицах валялись осколки, поломанная мебель, предметы одежды… Тут и там тускло поблескивали темно-красные лужи замерзшей крови. Александра смотрела на это опустошение с немой яростью, пока не добралась до бреши в городской стене на противоположном конце города, где находились река и паром на ней. Потрясенная, она широко раскрыла глаза.
Когда вспыхнуло насилие, несколько десятков граждан, видимо, в панике бросились к парому. Солдаты, очевидно, стали их преследовать. На этом берегу реки вперемешку лежали тела мужчин, женщин, детей: покрытые изморозью безжизненные глаза, распахнутые в немом крике рты, зияющие раны. Паром висел на канате посреди реки, опрокинутый, тихо покачиваясь на мягких волнах. Было видно, что один из блоков, через которые протянут канат, лопнул. Сломали ли его солдаты, или паром сам перевернулся под весом слишком большого количества беглецов и сбросил свой груз в ледяные волны, установить было невозможно. Александра растерянно глядела на него. И тут она увидела, что на противоположном берегу кто-то стоит и смотрит на нее.
– Брод! – крикнула ему Александра. – Где брод?
Мужчина молчал и не сводил с нее взгляда.
– Брод! – заорала Александра. – Мне нужно перейти реку!
Не сводя с нее глаз, мужчина медленно поднял руку. Рот его приоткрылся, и так он и замер. Он не издал ни звука. Палец его указывал на место немного дальше вниз по течению, по эту сторону городских стен. Александра развернула лошадь. Вода будет совершенно ледяной, и в это время года она дойдет ей по меньшей мере до бедер. Александра сомневалась, согласится ли лошадь вообще войти в реку, но она должна попытаться. Она бросила последний взгляд на лежащие друг на друге трупы и проглотила ненависть, которая была настолько огромной, что почти душила ее.
Только когда она уже давно находилась на другом берегу и дрожала от холода в мокрой юбке, а на шкуре лошади образовывались ледяные сосульки, ей неожиданно стало ясно: не останься она, чтобы помочь Попельке прошлой ночью, сегодня утром один из трупов на паромной пристани был бы ее собственным.
28
Первое, что сделал Киприан, когда они прибыли домой, в Прагу, это пробежал по комнатам большого дома и проверил, нет ли там кого-то из членов его семьи. Андрей неторопливо следовал за ним и то тут, то там успокаивал слуг, напуганных неистовством Киприана. Он уже, кажется, смирился с тем, что Киприан признал с большой неохотой: то, что все происходящее – вовсе не кошмарный сон, а реальность. Киприан чувствовал свою беспомощность, и это раздражало его, и он избрал правильную тактику – бегать по дому, хлопая дверями, – чтобы найти выход для бессильного гнева.
В конце концов они встретились в зале, который всегда служил чем-то вроде средоточия, как для фирмы, так и для семьи. Тот, кто нуждался в совете, не прятался в одной из многочисленных комнат, а отправлялся в зал, зажигал огонь в камине, размышлял над проблемой, но главное – верил, что скоро появится человек, с которым можно будет разделить ношу. Уже случалось, что Адам Августин или один из его сыновей, которые все еще жили вместе в своем доме в Малой Стране, сначала устремлялись в зал и садились там у огня, вместо того чтобы отправляться на поиски одного из партнеров. Однажды вечером Киприан нашел своего представителя из Брюнна Вилема Влаха перед пылающим камином: тот храпел, вытянув мокрые сапоги к огню, и кожа на них уже опасно дымилась. Никто не смог бы сказать, когда Вилем прибыл и не дремал ли он там целый день, напрасно ожидая, что кто-то обнаружит его в зале. Это был один из тех редких дней, когда действительно никто не забрел в большое помещение на первом этаже, и, по правде сказать, Киприан тоже не появился бы там, если бы не услышал звук храпа.