Кроме того, она постепенно убедилась и в том, что он сумасшедший. Сумасшедший фанатик, считающий себя инструментом Господа, – и он очень пугал ее.
Тем не менее, если хорошенько подумать, то между отцом Сильвиколой-врагом и отцом Сильвиколой-союзником стоит лишь один-единственный откровенный разговор. И в то же время ей было ясно, что этот разговор никогда не произойдет, так как иезуит просто не станет их слушать. А она сама, Агнесс, – была ли она готова выслушать отца Ксавье Эспинозу, который появился в момент ее триумфа и чуть не превратил ее победу в чудовищное поражение? Или брата Павла, пытавшегося убить ее, Агнесс, но убившего вместо этого женщину, которая могла бы стать ей подругой и которая была самой большой любовью в жизни Андрея фон Лангенфеля? Или Генриха фон Валленштейн-Добровича, который жил ради того мгновения, когда сможет убить Александру и излить свою страсть к ней в миг последнего биения ее сердца? Она невольно покачала головой. Отец Сильвикола видел это все и гораздо больше, когда смотрел на одного из них – и неважно, шла ли речь о ней самой, ее невестке Карине или внучке Лидии. Нет, между ними никогда не сможет состояться откровенный разговор.
«Что же с тобой сделали? – мысленно прошептала она. – Что же с тобой сделали, дитя, что ты вынужден мстить за это единственным на всем белом свете людям, которые могут тебя понять?»
Она посмотрела на его руки. Заснув, он сжал их в кулаки. Внезапно ей бросилось в глаза, что в кулаках что-то есть, что-то маленькое, не больше мешочка пороха на бандольере мушкетера. Что бы это ни было, он, должно быть, старательно прятал его на теле и достал неосознанно. Она подняла глаза. Ее будто пронзило током, когда она встретилась с ним взглядом. Его глаза, сначала затуманенные, а затем мгновенно ставшие ясными, сочились презрением. Невольно она снова посмотрела на его руки, но кулаки уже были разжаты и лежали у него на коленях. То, что сжимал в кулаках, он успел спрятать обратно, прежде чем полностью проснулся. Она почувствовала, что у нее не хватит духу встретиться с ним взглядом еще раз.
Вместо этого она высунулась в окно кареты. Андреас стоял среди солдат, которые окружили его во время похода. Он выглядел истощенным. Ее сердце рванулось к нему. Андреас больше всего на свете боялся однажды потерять контроль и оказаться в ситуации, когда он будет вынужден беспомощно смотреть на то, как гибнет его семья. С тех пор как отец Сильвикола завладел их судьбой, контроль над событиями был им утерян полностью. Как и любой матери, ей нетрудно было разглядеть под слоями сала, под первыми седыми прядями волос, под морщинами и бородой взрослого человека – ребенка, некогда смотревшего на нее снизу вверх глазами, в которых читалось убеждение, что она сможет все уладить. И как любая мать, она почувствовала укол понимания того, что и она – всего лишь человек и может облегчить отнюдь не любую боль, подстерегающую ее детей, а затем и еще один, гораздо более болезненный укол, вонзившийся в нее вместе с вопросом, почему время пролетело так быстро и из доверчивого ребенка, перед которым был открыт весь мир, вырос трусливый недоверчивый взрослый, ничего так сильно не боявшийся, как того, что однажды его настигнет неохватность мира.
– Где мы? – спросила она.
Андреас сделал неопределенный жест.
– Уже недалеко от Праги.
– Почему мы остановились?
Ответ был дан голосом отца Сильвиколы.
– Поскольку настала пора прощаться.
Он пролез мимо нее, открыл дверцу и вышел из кареты. К нему присоединился руководитель маленького отряда. Они недолго посовещались вполголоса. Агнесс почувствовала взгляд Андреаса и ответила на него улыбкой, которой не было в ее сердце. Почему в такой ситуации рядом с ней нет Киприана?
Иезуит вернулся к карете.
– Всем выйти. Ребенку тоже, – коротко приказал он.
Агнесс уловила панику во взгляде Карины. У ее невестки были те же самые опасения, что и у нее самой. Агнесс покачала головой.
– Все в порядке, – сказала она.
Она вышла первой, помогла Лидии, хотя та вполне могла выбраться самостоятельно, и отошла в сторону вместе с невесткой и внучкой. Панорама, открывшаяся их глазам, как только они удалились от кареты, представляла собой простирающиеся, куда только хватало глаз, склоны холмов, бегущих с востока к Праге и резко ограничивающих расположившийся под свинцовым небом пейзаж: покрытые снегом поля, темные перелески, кое-где – маленький пучок столбов дыма, поднимающихся над далекой деревней. Пейзаж находился в раме: старая виселица на четырех опорах, которая уже несколько десятилетий была непригодна для использования. Два столба еще сохранились, хотя и склоненные друг к другу; верхние поперечные балки, покрытые насечками от веревок, каждая из которых представляла память о позорной смерти, давно исчезли. Карина начала всхлипывать, Андреасу пришлось поддерживать ее.