Отец Сильвикола одернул плащ и схватил поводья. Солдаты из Вюрцбурга подошли к телеге и залезли на нее. Андреас и его семья придвинулись друг к другу.
Агнесс снова обдало холодом, когда она заметила, как один солдат осклабился на Лидию. Девочка прижалась к матери. Солдат протянул руку и ущипнул Карину за щеку. Андреас вскочил и застыл, увидев ружье, нацеленное на него. Стало ясно, что произошла смена караула: мужчины, до сих пор сопровождавшие их, продолжат путешествие на телеге с семьей Андреаса; ЧТО касается ее, Агнесс, то теперь она одна будет наслаждаться обществом элитных солдат и отца Сильвиколы.
– Твой сын с семьей поедут к генералу Кёнигсмарку, – заявил отец Сильвикола. – У него для них есть задание.
– Этому дьяволу я даже руки не подам! – закричал Андреас.
– Ты еще обрадуешься, если подвернется возможность попросить его о чем-нибудь, – возразил иезуит.
– Ни за что!
Отец Сильвикола пожал плечами. Андреас уставился сначала на него, а затем и на Агнесс. Сердце Агнесс болезненно сжалось, когда она увидела беспомощное, разочарованное мальчишеское лицо под защитным слоем жира взрослого человека. Назойливый солдат снова ухмыльнулся и пропустил сквозь пальцы прядь волос Лидии.
Андреас попытался поймать взгляд отца Сильвиколы. Агнесс снова почувствовала укол боли, когда увидела, как на его лице появляется понимание. Так просто заставить человека просить, пусть даже и его самого заклятого врага…
– Пусть оставит ее в покое! – каркнул он в конце концов.
Отец Сильвикола воздержался от улыбки. Он лишь бросил взгляд на солдата, и тот уселся поудобнее. Тем временем Андреас, Карина и Лидия жались друг к другу на краешке телеги. Лидия побелела от страха. Один из солдат ударил крестьянина, и тот развернул телегу, выводя ее на дорогу, по которой они прибыли. Андреас чуть не вывихнул шею, пытаясь бросить последний взгляд на свою мать. Агнесс старалась преодолеть душащий ее страх.
– Залезай! – приказал отец Сильвикола.
Она вернулась в карету. Бежать некуда. Что бы она ни придумала, отец Сильвикола всегда оказывался на шаг впереди нее.
Карета покатилась по дороге, ведущей на восток, окруженная со всех сторон элитными солдатами. Что же касается Агнесс, то она ехала назад, в прошлое, навстречу тому дню, семьдесят шесть лет назад, когда кровь десяти невинных женщин и детей пробудила библию дьявола от ее многовекового сна; тому дню, когда ее мать упала под ударами топора сумасшедшего и, умирая, произвела на свет ребенка.
36
– Должен-сказать, – отрывисто прокричал Мельхиор, подчиняясь навязанному быстрым галопом ритму, – я-бы-и-не-подумал-что-какой-то-монашек-однажды-покажет-мне-как-нужно-ездить-верхом!
– У-меня-был-хороший-учитель! – передразнил его Вацлав.
– И кто же?
Вацлав натянул поводья, его лошадь сбавила темп и постепенно перешла на рысь. Он больше всего ненавидел именно этот неровный аллюр – едва человек начинал считать, что разгадал его ритм и приспособился к нему, как тот нарушался, причем чаще всего именно тогда, когда самое чувствительное место израненного седалища опускалось на седло и получало снизу удар, сравнимый с хорошим пинком. Создавшееся у Мельхиора впечатление, что Вацлав намного лучше его обращается с лошадью, не имело ничего общего с действительностью. После сообщения, которое принес ему Мельхиор, он удержался бы и на спине дракона, летящего сквозь ад. Тем не менее он радовался, что теперь они продвигались вперед несколько медленнее. Он чувствовал, как пот тонкими ручейками стекает под его черной рясой. Резкий январский ветер впивался в его разгоряченное лицо. Он рывком вернул на голову капюшон, который слетел от бешеной скачки, и тут заметил широкую улыбку Мельхиора.
– Что? – спросил он.
Мельхиор окинул жестом целостное произведение искусства: Вацлава и его лошадь.
– Если бы у тебя еще и коса в руке была, ты выглядел бы в точности как Смерть на черном скакуне, впрочем, как сильно вспотевшая Смерть.
Вацлав покосился на своего коня.
– Ты сам не захотел взять вороного, – заметил он.
– Мне показалось, что тебе он больше подойдет – по цвету.
– С тех самых пор, как ты купил себе первую шляпу, я знал, что ты эстет.
– А я и не знал, что где-то в правилах бенедиктинцев написано: лги так бесстыдно, как только можешь, чтобы заполучить лошадь.
– Это не было ложью. Каждое из моих долговых обязательств будет оплачено в Райгерне, как только владелец обратится туда с заявлением.
– Я, скорее, имел в виду ложь, которую ты применяешь для того, чтобы люди вообще принимали твои долговые обязательства.