В другом мешочке у пояса он нашел два одинаковых маленьких бокала из олова, содержимого которых хватило бы лишь на один маленький глоток. Руки у него так сильно дрожали, что поставить бокалы на пол он смог, только взявшись за каждый обеими руками. В том же мешочке находились две бутылочки из темного стекла. Он откупорил их. Максимально сосредоточившись, наполнил один бокал доверху из одной бутылочки и повторил процедуру со второй бутылкой и вторым бокалом. Затем закрыл бутылочки и положил обратно в мешок. Опустив глаза, прочитал «Отче наш» и несколько раз поменял бокалы местами, после чего оказался больше не в состоянии определить, где какой. Он поднял глаза и пристально посмотрел на бокалы. Затем взглянул на дарохранительницу.
– В руки Твои, Господи, – прошептал он. – Пошли мне знамение, на правильном ли я пути.
Не медля дольше, он взял бокал и опорожнил его одним глотком. Содержимое потекло по горлу подобно амброзии. Он закашлялся. Его тело пронзила внезапная острая боль. Он уставился на оставшийся бокал. Боль вращалась в животе и стягивала внутренности. Он поднял глаза и впился взглядом в потолочную фреску со сценой Тайной вечери: Иисус держал в руке кубок, а один из апостолов протягивал к нему руку. Он слышал, как монастырский капеллан докладывал об этом; мнения в монастыре разошлись насчет того, какому апостолу Иисус подавал кубок. Был ли это Иоанн, брат и любимец Господа? Или Иуда, который позже предал его? Отцу Сильвиколе показалось, что кубок на фреске раздувается и растет, пока он не заполнил все поле зрения иезуита. Неожиданно он вспомнил, что нужно считать. Один… два… три…
Боль текла по его кишкам, прокладывая себе путь с помощью ветра, воняющего выбросами ада.
Отец Сильвикола продолжал считать.
– Яд действует быстро, отче, – услышал он голос римского аптекаря. – Если вы досчитаете до двадцати, а крысы все еще живы, значит, вы перепутали его с солью, ха-ха-ха!
Двенадцать… тринадцать… четырнадцать…
– Двадцать секунд для крысы? Значит, для собаки… двести секунд? А для человека… две тысячи?
– Нет, нет, отче, так считать нельзя. Для человека? Шестьдесят секунд. Максимум. Если вы думаете, что посолили жаркое, а оно на вкус вообще не солоно, то у вас есть одна минута на то, чтобы пожалеть, что вы поставили яд в шкаф рядом с солью. Ха-ха-ха-ха!
Двадцать девять… тридцать…
Боль в теле начала стихать. Желудок еще раз перевернулся и булькнул. Но вместо боли его пронзило такое сильное чувство голода, что иезуит скорчился.
Дойдя до шестидесяти, он перестал считать. Взял оставшийся бокал кончиками пальцев и понес его на ватных ногах из церкви; шатаясь, обошел вокруг здания и вылил содержимое в Майн. Затем, тяжело вздохнув, присел на корточки и помыл бокал в ледяной речной воде. Вернувшись в церковь, вытер оба бокала кончиком плаща и вернул в мешок, к бутылочкам.
– Благодарю Тебя, Господи, – произнес он.
Рот его наполнился слюной, хоть он и был уверен, что тело уже не в состоянии выделять ее. Он взял хлеб с алтаря, небрежно отломил кусок, сильнее всего пораженный плесенью, и жадно впился зубами. На вкус тот был как собачий помет. Но вкус этот был лучше, чем у любой другой пищи, какую он когда-либо вкушал.
Даже не осознавая этого, он, шатаясь, направился по нефу к дверям церкви, описывая все более узкую кривую, но далеко от дверного проема врезался в стену и упал на пол. Мир вокруг него почернел.
Он снова пришел в себя, так как кто-то тряс его.
– Отец Сильвикола!
Он прищурился. На него обеспокоенно смотрел какой-то иезуит; человек этот принадлежал к братству, которое было уполномочено архиепископом-курфюрстом Иоганном Филиппом. Высохший мозг отца Сильвиколы напрасно пытался вспомнить имя иезуита.
– Отец Сильвикола, вы снова постились? На протяжении всей поездки? Так делать нельзя, отче. Вы должны больше заботиться о себе.
– Господь… Бог… был… со мной, – прошептал отец Сильвикола.
– Я надеюсь, он отругал вас за то, как вы обходитесь со своим телом!
Отец Сильвикола выдавил слабую улыбку. Он подумал о двух бокалах: безвредном и наполненном смертельным ядом.
– Нет, – выдохнул он, – Господь Бог был доволен мной.
– Ну, как знаете. Позвольте, я помогу. Вот, дайте мне руку, я подниму вас… Фи, отче! При всем уважении, но вам следовало менять одежду. В больнице Святого Духа, поистине, не пахнет розами, но сегодня вы даже там бросились бы в глаза.