В дверях стояла Карина, которую поддерживал Мельхиор. Лицо у нее было серым.
– Она… она… – запинаясь, произнесла несчастная.
– Я больше не мог удерживать ее, – извинился Мельхиор. Он тоже был смертельно бледен. – Мы не слышали криков. Александра, скажи мне… Лидия…
– Она жива, – услышала Александра собственный голос.
Спотыкаясь, Карина бросилась вперед и тупо уставилась на перевязанную руку. Кое-где повязка уже пропиталась кровью и гноем.
– Ты… – заикаясь, сказала она. – Почему ты… ты ведь не…
– Нет.
Их взгляды встретились. Карина сразу же снова опустила глаза. И Александра поняла: выживет Лидия или умрет, в отношениях что-то сломалось. Если малышка умрет, вина за это навечно ляжет на Александру. Если она выживет, Карина будет постоянно помнить о том, что она пыталась удержать Александру, и между ними всегда будет стоять не имеющий ответа вопрос: не стоило бы материнское решение жизни дочери и не потому ли только удалось ее спасти, что другая женщина проигнорировала решение матери? Барбора была права, когда говорила (и Вацлав тоже заметил что-то в этом роде): «В конце концов врач всегда остается один».
Карина упала на колени рядом с Лидией и провела рукой по ее волосам. Вацлав встал и отошел в сторону. Он посмотрел Александре в глаза и начал что-то говорить, и тут она вспомнила, что мгновение назад чуть было не открылась ему. Внезапно эмоции переполнили ее. Она быстро развернулась и вылетела из комнаты, прогромыхала вниз по лестнице, встретилась взглядом с шестью парами глаз у подножия лестницы, увидела, как мгновенно посерело лицо Андреаса. Он резко обернулся и так грубо (хотя, возможно, и не осознавая этого) высвободился из хватки брата Честмира, что тот отлетел в стену, и помчался вверх по лестнице мимо Александры. Александра, натыкаясь на слуг, выскочила на улицу. Когда она оказалась снаружи и на нее напал холод, она задрожала. Она обхватила себя руками. Со всех уцелевших колоколен Вюрцбурга уже долетал перезвон церковных колоколов, объявлявших об окончании сочельника и наступлении Рождества. Все завертелось у нее перед глазами.
Кто-то дернул ее за платье. Это была девочка, дочь одной из служанок.
– Ты ангел? – спросил ребенок.
– Почему ты спрашиваешь?
– Потому что говорят, что ты спасла Лидию.
– Нет, не ангел.
– Почему господин так кричал?
– Боялся, что я сделаю Лидии больно.
– И ты сделала ей больно?
Александре показалось, что этот разговор ей снится, но холод, и бой колоколов, и ее собственное жалкое отчаяние сказали ей, что все это реальность.
– Да. Иногда нужно делать больно, если хочешь кого-то вылечить.
– Иначе она бы умерла?
– Да.
– А теперь она больше не умрет?
– Я надеюсь.
– Но ты не знаешь этого.
– Нет.
– Это как с молитвой. Ты не знаешь, слышит ли тебя Господь Бог, но очень сильно надеешься.
– Что?
– Не думаю, что ты ангел. У ангелов есть крылья. У тебя нет крыльев. Ты – ведьма.
Александра попыталась что-то сказать, но не смогла произнести ни слова.
– Здесь когда-то сожгли много ведьм, – продолжала девочка. – Так сказала моя мама.
– Я слышала об этом…
– Мне мама рассказывала, что вроде все говорили, будто ведьмы были злые.
– Так всегда говорят.
– А теперь говорят, что злыми были те, кто сжег ведьм.
– Мир был бы куда проще, если бы добро и зло можно было так легко различить.
– Я думаю, ты добрая ведьма.
Александра невесело фыркнула. Внезапно у нее вырвалось:
– У меня был сын, приблизительно одного возраста с Лидией.
– Где он теперь?
– Он умер.
– Ты надеялась?
– До самого конца, – ответила Александра и почувствовала, что еще немного – и она потеряет сознание.
– Почему ты не спасла его?
– Бог решил, что на небе ему будет лучше, чем на земле.
– Я сделала тебе больно.
– Нет, – солгала Александра и вытерла слезы. – Нет.
– Мама меня уже ищет, наверное. Мне пора идти.
– Иди.
– Сегодня Рождество. Все прощается, – сказала девочка и убежала.
Александра смотрела ей вслед. «Все прощается, – мысленно повторила она. – И всем прощается. Только не мне. Поскольку я себя простить не могу».
10
Она была красавицей с темно-рыжими волосами и мелкими чертами лица; она приехала с родины, она была графиней, ее звали Эбба Спарре, и прошло некоторое время, прежде чем Самуэль вспомнил о том, что королева Кристина, когда она была еще девочкой, а смоландский полк еще не считался позором Швеции, играла с подругой того же возраста, которую звали именно так. Сегодня Эбба Спарре – и эта информация дошла даже до ушей Самуэля – все еще была спутницей королевы, только вот их игры явно потеряли невинность, а лужайкой для них стала кровать в королевской опочивальне. Он смотрел на безупречное лицо Эббы Спарре и чувствовал глубокое удовлетворение оттого, что несчастный ребенок, которым была королева Кристина, овладел сердцем первой красавицы Швеции.