— С этого дня вы будете пребывать при моем дворе, барон Лямори. Мы рады, что вы поступили благородно, передав нам все владения и титулы, доставшиеся вам от отца после похода на Юг. — Король смерил Амори испытующим взглядом. — Но распоряжаться судьбой целых стран — это удел помазанников божьих, а отнюдь не простых смертных, — он резко повысил тон, — пусть даже они такие герои, каким был ваш отец. А теперь ступайте. С завтрашнего дня мы желаем ежедневно видеть вас при дворе.
Когда Амори покинул зал, король, улыбнувшись, обратился к окружавшей его свите.
— Для вторжения на юг нам нужен был повод. Я не могу допустить, чтобы на переданных мне в вечную собственность владениях хозяйничали еретики, предатели и изменники. Пора собирать большое войско, господа. Нас ждет очередная война. И цель ее — окончательное объединение нашей дотоле разобщенной державы. А теперь, — он выдержал паузу, — я приглашаю вас всех в трапезные покои на пир в честь сегодняшнего знаменательного события.
— Да здравствует король! — хором ответили собравшиеся в зале.
Окрыленный Амори летел по гулким коридорам душного каменного дворца, торопясь поскорее глотнуть холодного апрельского воздуха. Никогда прежде он еще не испытывал такого облегчения. Тяжелое бремя власти вместе с сопутствующей ей ответственностью сегодня упало с его плеч.
— Отче, а кто такие катары? — обратился восьмилетний Доминик к зажигавшему лампаду Бернару.
Потрескивающий язычок голубоватого пламени высветил в полумраке часовни висевшее на стене бронзовое распятие. С озабоченным видом священник воззрился на черноволосого скромного отрока, молитвенно сложившего руки на груди. В широко раскрытых зеленых глазах мальчика сквозило неподдельное любопытство.
— Катары — суть еретики, сын мой, — ответил Бернар, вытирая масляные пальцы о засаленный подол коричневой рясы. Переведя взгляд на распятие, он поспешил истово перекреститься. — Если тебе интересно, — тяжело вздохнул капеллан замка Лямори, — я могу поведать тебе историю их опасных заблуждений, за которые Господь обратил на этих грешников свой справедливый гнев.
— Я буду слушать очень внимательно, — промолвил, потупив взгляд, мальчик.
— Тем более это будет вдвойне интересно для тебя, поскольку твоя многогрешная мать, упокой Господи ее душу, — он вновь осенил себя крестным знамением, — была привержена этой страшной ереси. Слава Господу, — продолжил Бернар, поправляя висевший на груди крест, — ты у нас растешь добрым католиком.
Откашлявшись и напустив на себя для пущей убедительности ученый вид, преподобный Бернар начал свой рассказ.
— Давным-давно, на самом краю греческой Византии, на руинах которой наши доблестные рыцари ныне воздвигли королевство латинское, появились прибывшие из далекой Армении проповедники, именовавшие себя павликианами. Хоть и прикрывались они именем святого апостола Павла, Бог свидетель, никакого отношения они к нему не имели и, скорее всего, стали именовать себя так в честь основателя своей злокозненной секты, богомерзкого Павликия. Так вот, эти еретики утверждали, что мир нам создал не Господь Бог, как говорится об этом в Святом писании, а сам Дьявол — прости меня Иисус, за то, что осквернил свои уста таким словом, — прочитав краткую молитву на пока еще не понятной Доминику латыни, отец Бернар продолжил: — Хуже того, безбожные павликиане утверждали, что вся власть в этом мире соответственно не от Бога, а от Князя Тьмы. Они отрицали не только иконы православной Византии, но и всю иерархию святой церкви, не признавая ни культа Богородицы, ни Троицы. Императоры-иконоборцы относились к павликианам вполне терпимо, но с восстановлением в Византии почитатели икон наконец-таки начали борьбу с глубоко пустившей за это время корни ересью. Дело дошло до того, что павликиане провозгласили собственное государство в Малой Азии с центром в городе Тефрик. Но лет четыреста тому назад правитель Византии Василий разгромил их державу, а оставшихся в живых еретиков выселил во Фракию, откуда они распространились по всей Болгарии уже под именем богомилов.
Отец Бернар, извлек из рукава сутаны далеко не чистый платок, дабы утереть пот с аккуратно выбритой макушки.
— Ты слушаешь меня, сын мой? — обратил он на мальчика, свои немигающие черные, как ночь, глаза.
— Я внимаю вам с особым тщанием, отче, — ответил Доминик. — Прошу вас, продолжайте.
Отец Бернар уловил в его голосе детскую искренность. «Непорочный агнец, — подумал про себя священник, — как хорошо, что ты попал в заботливые руки верных папе добрых христиан».