– Хочешь поесть? – спросила Селена, продолжая глазеть на татуировку, кровь и железный сосуд с чернилами.
Похоже, Рован с одинаковой легкостью и умением держал в руках и меч, и иглу. Не сам ли он делал татуировки на своем теле?
– Оставь здесь, – бросил ей Рован.
Чувствовалось, он готов откусить ей голову. Придав своему лицу выражение полного безразличия, Селена поставила поднос на кровать и направилась к двери.
– Прошу прощения, что помешала.
Какими бы ни были причины для новой татуировки, какими бы ни были отношения между Рованом и Гарелем, она не имела права вторгаться. Боль в глазах гостя была красноречивее слов. Такая боль была ей знакома. Взгляд Гареля метался между нею и Рованом. Он раздул ноздри. Пытался ее почуять.
Ей нужно немедленно убираться отсюда.
– Простите, – еще раз пробормотала Селена и вышла.
Пройдя всего пару шагов, она привалилась к стене, растирая себе лицо и лоб. Какая же она дура! Рован – ее учитель. Она – ученица. Какое ей дело до того, чем он занимается вне развалин храма, куда они ходят каждый день? С чего она взяла, что он будет рассказывать ей о своей жизни? Происходящее за дверью его комнаты не касалось ее и не должно было касаться. Разве она охотно рассказывает другим о себе?
Умом она все понимала. Но скрытность Рована почему-то больно задевала.
Селена уже собиралась брести к себе, как дверь комнаты снова открылась и оттуда выскочил взбешенный Рован. Он буквально искрился гневом. Однако это не испугало, а, наоборот, подхлестнуло Селену вновь приблизиться к опасной черте. Лучше гнев, чем беззвучная тьма, норовящая увлечь ее в бездонную пропасть. Селена знала: сейчас он накричит на нее. И все же она успела спросить:
– Ты делаешь это ради заработка?
– Во-первых, это не твое дело. – Рован сверкнул зубами. – Во-вторых, я бы никогда не опустился так низко.
Рован выразительно посмотрел на нее, и в его взгляде было все, что он думал о ее прежнем ремесле.
– Лучше бы дал мне пощечину, чем так.
– Чем как?
– Чем без конца напоминать мне, до чего я жалкая и никчемная трусиха. Поверь, я и сама это знаю. Так что лучше ударь меня. Я устала глотать оскорбления и утираться. Между прочим, ты даже не соизволил предупредить, чтобы тебя не беспокоили. Если бы ты сказал хоть слово, я бы и не сунулась в твою комнату. Мне стыдно, что я влезла вот так. Но ты бросил меня внизу.
От последних слов ей самой стало страшно. Потом горло сдавила боль.
– Ты бросил меня, – повторила Селена.
Вокруг нее снова разверзалась бездна. Возможно, отчаянный страх перед этой бездной заставил ее прошептать:
– Я не бросала никого. Никого.
До этого момента Селена и не подозревала, как ей это важно и как ей хочется, чтобы Ровану не было на нее наплевать.
Его лицо снова начало мрачнеть.
– Я ничего не могу тебе дать. И ничего не хочу давать. Иных объяснений, кроме тех, что связаны с твоим обучением, ты от меня не услышишь. Меня не волнует, через какие испытания ты успела пройти или что ты собираешься дальше делать со своей жизнью. Чем раньше ты перестанешь скулить и жалеть себя, тем раньше мы расстанемся. Ты для меня ничего не значишь, и мне наплевать, как ты к этому относишься.
Тоненький звон в ее ушах перерос в гул. А ниже был такой знакомый пласт оцепенения и отупения, когда уже ничего не видишь, не слышишь и не чувствуешь. Селена сама не понимала, почему все происходит именно так. У нее тоже были все основания ненавидеть Рована, но… Как было бы здорово, если хотя бы одна живая душа знала о ней всю-всю правду и при этом не испытывала бы к ней ненависти.
О таком можно было только мечтать.
Она молча пошла к себе. И с каждым шагом свет внутри ее дрожал, как пламя свечи на ветру.
Пока не погас.
Глава 34
Селена не помнила, как пришла в свою комнату, как повалилась на кровать, даже не сняв сапоги. Снов своих она тоже не помнила. Утром она проснулась в каком-то тусклом мире. Обычно голод и жажда хватали ее за горло с первых же минут. Но сегодня она не ощущала ни того ни другого. Встав, она двинулась на кухню – помогать готовить завтрак. Окружающий мир по-прежнему оставался бесцветным. Звуки, обычно такие громкие и резкие, тоже слышались как будто сквозь плотно закрытые двери. Однако внутри у нее был странный покой. Она чувствовала себя камешком в ручье.