Она встает, и капли воды скатываются по коже... запрокидывает голову, вытирая шею... полотенце скользит все ниже...
Щелчок задвижки раздался неожиданно, и через секунду Рене появилась в дверях. Тед специально оставил гореть торшер, чтобы видеть ее, и теперь, опершись на локоть, смотрел, как она идет к нему — а глаза почему-то неуверенные… как в первый раз. Попытался улыбнуться, чтобы подбодрить ее, протянул руку и дотронулся до влажного плеча, на котором кое-где поблескивали капельки воды.
Он всегда считал себя хорошим любовником и все знал, и все умел — но в этот раз то, что он знал и умел, было забыто. Осталось лишь непослушное, рвущееся вперед тело и руки, которые что-то делали — сами, не спросясь его, но, наверное, правильно, потому что с каждым мгновением становилось все лучше и лучше. Тихие вскрики звучали, как музыка, от запаха цветов мутилось в голове, и Тед балансировал на грани пропасти, упиваясь волшебным ощущением шелковистой кожи под губами.
Всюду — с ним, вокруг, частью его самого — была она, и внезапно захотелось закричать — неважно что, лишь бы выплеснуть из себя восторг и ужас, и боль, и наслаждение — потому что он сорвался и летел, и обратного пути уже не было!
Он закричал то единственное, что сейчас билось в голове, оставаясь важнее всего на свете:
— Рене!.. — и, изливаясь в нее, непослушными губами повторял как молитву, все тише и тише: — Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя... я... люблю... тебя...
Последнее слово, последнее содрогание — и он рухнул, продолжая изо всех сил прижимать Рене к себе, чтобы не дать исчезнуть, потому что она — его, только его, единственная — его, и ничего другого быть не может и не должно...
ГЛАВА СОРОК ТРЕТЬЯ
Лица было не видно, только ухо и часть плеча. Вылезти, не разбудив, никак бы не получилось — Тед навалился на нее, по-хозяйски обхватив рукой, закинув ногу ей на бедро и уткнувшись лицом в шею. Рене не удивлялась, как она смогла проспать нею ночь в такой позе — честно говоря, она вообще не помнила, как заснула.
Воспоминание вдруг стало таким ярким, что не удалось не покраснеть, настолько это было бесстыдно — и прекрасно! Она опять, как наяву, услышала собственный стон, когда он ворвался в нее сзади и ее словно подбросило взрывом наслаждения.
Такой ночи в ее жизни еще не было... В какой-то момент даже показалось, что все, больше она не сможет шевельнуться — глаза застилал туман, и сердце билось, выскакивая из груди. Но стоило сердцу немного успокоиться, и руки Теда — умелые и нежные — снова медленно заскользили по груди, по животу... Он смеялся, нашептывал всякие неприличные слова, от которых уши начинали гореть огнем, целовал — и желание разгоралось в ней с новой силой.
Никогда еще он не был таким — словно обезумевшим от желания, ненасытным — и никогда раньше не говорил, что любит ее... Эти слова до сих пор звучали у Рене в ушах.
Почему она не ответила? Потому что, стоило ей попытаться сказать что-то, как он зажал ей рот поцелуем? Впрочем — зачем говорить, когда и так все ясно!
Наверное, она вздохнула слишком сильно — Тед шевельнулся и медленно поднял голову.
Ее поразила неуверенность, промелькнувшая на его лице в первый момент, но в следующий миг его рот расплылся в улыбке, на которую, как всегда, невозможно было не ответить.
Приподнявшись на локте, он окинул ее взглядом и провел кончиком пальца у нее под глазом.
— По-моему, я тебя затрахал! — в голосе его не чувствовалось и тени раскаяния. — И раздавил в лепешку!
Рене затряслась от смеха. Поглаживая ее по щеке, Тед с тщательно скрытым самодовольно-собственническим чувством разглядывал дело рук своих: синяки под глазами, взлохмаченные, как у искупавшегося воробья, прядки волос, красноватый след на плече — о господи, это что, тоже он?! — и искрящиеся весельем глаза.
— А знаешь что?.. — начал он таинственным шепотом.
— Что?
Подсунувшись к самому ее уху, Тед сообщил еще более таинственным шепотом:
— Завтра уже Рождество!
— Ну, и что ты по этому поводу предлагаешь? — спросила Рене — почему-то тоже шепотом.
Кое-что Тед мог предложить прямо сейчас, но побоялся, что она сочтет его неисправимым, неизлечимым и опасным для окружающих сексуальным маньяком — поэтому высказал другое, куда более невинное предложение:
— Купить елку и шарики.
На улицах было полно народа, как всегда перед Рождеством. За стеклами, разрисованными снежинками, подмигивали огоньки гирлянд, улицы были увешаны цветными лампочками, и везде красовались елки — от крошечных, в витринах магазинчиков, до огромных — перед универмагами.