— Я не хочу ничего понимать. Я хочу, чтобы ты был со мной. Я люблю тебя.
— Я тоже тебя люблю...
— Ты хочешь меня бросить...
— Нет. Просто я понимаю, что был нужен тебе, когда тебе было плохо. А сейчас ты вернула себе ту жизнь, для которой родилась... и мне в ней нет места.
— Ты даже не предлагаешь мне поехать с тобой...
— Нет. Это твой дом... и твоя жизнь. Я не имею права лишать тебя всего этого.
— Вот уж никогда не думала, — голос ее прозвучал еле слышно, но внезапно окреп и стал суше и жестче: — Вот уж не думала, что ты когда-нибудь бросишь меня из-за денег...
Это прозвучало как пощечина, неожиданная и несправедливая. За что, почему? Он же не из-за денег, он же... наоборот!
Тед хотел сказать, что дело не в деньгах, а в том, что он не может жить за ее счет, что все вокруг думают, будто он с ней из-за денег, и ему противно ловить косые взгляды... И без него ей будет лучше, ведь она еще так молода... а он действительно «не ее круга»... — и прекратил этот беспомощный лепет от одного ее жеста.
— Тебе так важно, кто что скажет и подумает... — Рене говорила размеренно и жестко. — И значит, всей твоей любви не хватает, чтобы любить меня. Значит, главное — деньги. Меня просто... берут к ним в придачу, или... или отвергают в придачу, — она помолчала несколько секунд, глядя на него, но сквозь эту жесткую маску Тед все явственнее видел беззащитную девочку, растерянную и изо всех сил пытающуюся не заплакать. Губы ее искривились в каком-то гротескном подобии улыбки. — Знаешь... меня еще никогда не бросали... Наверное, я должна сейчас рассердиться, сказать: «Ну и уходи, раз ты... раз я тебе не нужна!» — да?
Он кивнул — говорить было уже невозможно — и судорожно вцепился обеими руками в кресло, потому что ничего так не хотелось, как броситься к ней и прижать к себе, защитив, закрыв от всего, что приносит ей боль. И сказать, что да, конечно, он останется, и будет жить в этом проклятом доме, и ждать ее, как пес...
Если он дотронется до нее, то может не выдержать. Поэтому Тед молча смотрел, как глаза Рене медленно наполняются слезами. Сейчас она скажет: «Уходи!»... и правильно, и он сразу уйдет — и так будет лучше и легче для них обоих...
Но лучше и легче не стало.
— Не уходи, Теди... пожалуйста, не уходи, я не могу без тебя... — она пыталась улыбаться и мотала головой, но слезы уже текли по исказившемуся лицу, — не уходи... — и, как тогда, пять лет назад, неожиданно прижала руку к горлу, вскочила и выбежала из комнаты.
Казалось, даже сквозь толстую дубовую дверь Тед слышал тихий плач, и мысль о том, что она там плачет одна, была невыносима. Встал, вздохнул, глядя куда-то в пол — и шагнул в спальню.
Рене лежала на кровати — маленький живой комочек, зарывшийся в подушку лицом и изредка коротко всхлипывающий — и даже не обернулась, когда он присел рядом и притянул ее к себе.
— Солнышко мое... ну прости меня. Прости, пожалуйста, я не могу иначе. Здесь все на меня давит, все чужое. Прости... И тебе так будет лучше. — Кажется, она хотела что-то сказать, но он легонько прикоснулся пальцами к ее губам. — Тс-с... не надо... не спорь больше, это бесполезно. Я люблю тебя, но... пожалуйста... Солнышко, ласточка, детонька, птенчик мой пушистенький... прости меня, я не могу иначе...
Тед сам не заметил, как его поцелуи перестали быть утешающими, а руки скользнули под халат, чтобы добраться до нежной, как лепесток цветка, кожи. Он понимал, что Рене сейчас оттолкнет его... и будет права — но она все не отталкивала...
Он называл ее сотнями ласковых имен, повторяя их снова и снова — и одним, вмещавшим в себя их все: «Рене!» — и ласкал, то нежно, едва прикасаясь к шелковистому хрупкому телу, то неистово вонзаясь в него, выкладываясь до последнего, слыша собственный стон — и сам не понимая, отчаяние или блаженство породило его.
Наслаждение было сродни боли, и, казалось, уже не оставалось сил — но они возвращались снова и снова, и аромат цветов бил в ноздри и кружил голову. Все чувства в эту ночь обострились, и он запоминал и запах, и вкус, и прикосновение тонких рук, которые то покорно раскидывались перед ним, то самозабвенно тянулись к нему, моля, требуя, обещая.
В какой-то момент, когда он был глубоко в ней, Рене вдруг сказала — чужим, незнакомым, охрипшим голосом: