Снап — фокстерьер. Фон — белый, по нему — рыжие пятна и одно черное — на спине, между лопатками, формой похожее на фасолину. Левое ухо белое, правое — рыжее. На рыжем ухе вырван маленький клочок, получилась заметная зазубринка.
Тэвиш — скотч-терьер. Черный, но уже начал седеть. На правой передней лапе не хватает самого внутреннего когтя. Обожает сардины.
Когда Рене замолчала, глядя на него доверчиво и с надеждой: он найдет, он обещал! — Тед потянулся и решительно встал. Ему не хотелось смотреть ей сейчас в глаза.
Он знал, что сделает все, что сможет, но понимал, что задача почти невыполнима — скорее всего, этих собак уже давно нет в живых. Если они и дожили до ее побега, то Виктор мог приказать расправиться с ними просто от злости.
Но не стоило сейчас об этом говорить, поэтому, улыбнувшись, он потеребил по пушистой макушке.
— Давай-ка вставать, а то совсем разленимся. Можно сейчас поесть и поехать гулять — и рассмеялся, увидев, с каким энтузиазмом Рене закивала и полезла из-под одеяла.
К тому времени, как Рене появилась на кухне, подогретые крепы уже лежали на тарелках.
— Ты что будешь пить — какао или что-нибудь холодное? — спросил Тед.
— А что холодное?
— Ну то, что вчера ночью...
— Это — буду! Кстати, что это было?
Вчера он принес в спальню стакан чего-то необычайно вкусного, но непонятного, и она тогда забыла спросить, как это называется.
— Вино, — объяснил Тед, доставая из холодильника кувшин, — из меда. Я вчера бочонок открыл.
— Из меда? — удивилась она.
— Из меда, из меда, — подтвердил он. — А ты что, никогда раньше не пробовала?
— Нет... даже не знала, что такое бывает.
— Ну, пей, — он налил ей большой стакан. — Это мне мать пару месяцев назад прислала. Она мне каждый год несколько бочонков присылает.
— А где она?
— Дома — на ферме, в Оверни. Она там его сама делает.
— А я думала, ты здешний.
— Я с восьми лет у тети жил. Так что... в общем-то, действительно здешний.
Рене не стала спрашивать вслух, как так вышло, только вопросительно взглянула — он понял и объяснил:
— Она... мама собиралась замуж, и в планы ее мужа не входило воспитывать и кормить ублюдка.
— Чего ты себя так? — она испугалась, возмутилась... даже обиделась.
Тед усмехнулся и пожал плечами.
— В данном случае это... чисто технический термин. Я ведь про своего отца знаю только, что он был американцем. У нас неподалеку от деревни стояли американские солдаты — недолго, всего полгода. Вот и... — не договорив, снова пожал плечами, встал и, повернувшись к раковине, начал мыть тарелки.
— Тебя это до сих пор так мучает? — спросила Рене.
— Нет. В школе было неприятно. Деревня маленькая, все знали — ну, дразнили и обзывали по-всякому. А в Париже, где никто меня не знал, мне на самом деле лучше оказалось. Тем более... ты же видела мою тетю.
Говорил он легко и весело, но ей стало как-то не по себе. Она подошла и обняла его сзади, прижавшись щекой к спине между лопатками.
Тед закинул назад голову, коснулся затылком ее макушки и сказал, глядя в потолок:
— Я же говорил, ты связалась с дурной компанией...
Уже начало темнеть, когда они доехали до Монмартра. Тед оставил машину, и они неторопливо побрели по узким кривым улочкам, поднимаясь все выше и выше.
Рене шла медленно, оглядываясь по сторонам. Было очень непривычно идти вот так, просто гуляя — для удовольствия, без всякой цели и направления.
На пересечении каких-то двух улочек Тед остановился и попросил:
— Я хочу, чтобы ты увидела все сразу — так что зажмурься, и я тебя поведу.
Она послушно зажмурилась — и он повел ее, обнимая за плечи и поддерживая, чтобы она не споткнулась на булыжниках мостовой. Было очень уютно идти вот так, вслепую, чувствуя на плечах теплую тяжелую руку и зная, что если он ведет ее — то только к чему-то хорошему,
— Ну вот, теперь можешь смотреть, — сказал он, останавливаясь, и Рене открыла глаза.
Прямо из-под ног вниз уходила широкая светлая лестница. А еще дальше, до самого горизонта, расстилался Париж...
Крыши — большие и маленькие, высокие и низкие — уже начали растворяться в голубоватой вечерней дымке и казались призрачными и легкими, словно дунешь — и они взлетят. Цепочки фонарей обозначали очертания улиц, поблескивала темная вода Сены, и вдалеке были отчетливо видны подсвеченные снизу башни Нотр-Дам, а правее — силуэт Эйфлевой башни.
На секунду Рене почудилось, что можно просто шагнуть вперед и полететь, паря над крышами. Она чуть не потеряла равновесие, обернулась — и забыла, что хотела сказать, потому что, скользнув глазами поверх плеча Теда, увидела совсем близко огромный собор.