Несколько секунд он смотрел на них, потом прошел в спальню и сел на кровать, чувствуя себя обманутым и обделенным.
Радость, смех и слезы, и худенькое тельце в майке, прижавшееся к нему — он так мечтал об этом! И все это досталось не ему... Ревновать — к собаке! Как глупо!..
Сейчас нужно переодеться, выйти и сказать что-нибудь уместное — мол, видишь, я сделал все, что ты хотела! Начал стаскивать свитер — остановился и решил немного подождать, пока непонятно откуда появятся силы.
Что ж, надо радоваться — он сделал свою работу. Работу...
И вдруг он услышал — даже не услышал, ощутил, что Рене здесь, рядом. Легкое неуверенное прикосновение к волосам — наверное, она удивилась, почему он сидит, опустив голову, в полуснятом и повисшем на руках свитере. Сказала шепотом:
— Теди...
Так называл его только один человек — тетя Аннет. В детстве Тед иногда злился — по его мнению, это звучало недостаточно мужественно — потом привык.
— Теди?! — это прозвучало громче и заставило его поднять голову.
Она смотрела на него радостно и немного испуганно — смотрела, как на чудо, самое большое и главное в ее жизни. И от этого взгляда каштановых глаз, похожих на мокрые анютины глазки, на душе стало необыкновенно легко, и Тед улыбнулся, поняв всю глупость того, что он — наверное, с усталости — напридумывал.
Притянув Рене к себе, он уткнулся лицом ей в грудь, покрутился, пристраиваясь поудобнее, и засмеялся, внезапно почувствовав себя счастливым. От нее так чудесно, по-домашнему пахло: ее нежной шелковистой кожей, цветами — и еще чем-то вкусным.
Наверное, Джеймс Бонд — тьфу, опять он тут! — уже не преминул бы, как говорится... «подхватить ее на руки и опустить в призывно манящую постель». Что делать, возможно, этому английскому супермену никогда не понять простого человека, который усталым вернулся домой, сделав то, что должен был сделать, и сейчас хочет лишь одного — чтобы женщина, ради которой он делал все это, обнимала его, гладила по голове, и чтобы ее дыхание щекотало уютным теплом его макушку...
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ
Тед никогда не предполагал, что в его любимой и лелеемой квартире поселится собака. Но что делать — с этим пришлось примириться. Разумеется, все его мрачные прогнозы по поводу погрызанной мебели были встречены полнейшим непониманием:
— Ну что ты говоришь, он же хорошая воспитанная собака!
Хорошая воспитанная собака присутствовала тут же, и у Теда создалось впечатление, что на него укоризненно смотрят сразу две пары глаз.
Надо признать, хлопот из-за собачонки было не так уж и много. После того как Рене, причитая: «Ох, как они тебя там запустили!», помыла пса в ванне, от него даже псиной не пахло.
Песик ел все, что давали, не шумел, не кусался и хотел лишь одного — быть рядом с Рене. Стоило ей выйти из комнаты, как собака вскакивала и, постукивая коготками, устремлялась за ней.
С первого момента у Теда началось что-то вроде негласного соперничества с псом: на кого Рене обращает больше внимания. Он понимал, что это, мягко говоря, неразумно, но ничего не мог с собой поделать и продолжал ревниво — или торжествующе — поглядывать на собачонку после каждого заработанного или проигранного «очка».
Рене расцветала на глазах. Взгляд был уже не таким встревоженным, немного округлились щеки, но главное — она держалась по-другому.
Легкая, веселая, чуть озорная улыбка, горделивый поворот пушистой головки... — теперь Тед понимал, какой Рене могла бы быть, если бы ее жизнь сложилась иначе.
За эти дни в Цюрихе он многое узнал о ней и многое понял — узнал со слов Робера, который тридцать лет был шофером ее бабушки. Вся жизнь Рене протекала у старика на глазах, и как-то он с гордостью сообщил, что вез ее «еще вот такусенькую!» из больницы, когда ей было всего-навсего три дня.
То, что Рене назвала Теда своим другом, было для Робера лучшей рекомендацией — он мог говорить о ней часами:
— Такая славная малышечка была — веселая, ласковая! Помню, ее няня гулять ведет, так она ручку вырывает — и ко мне бегом, и обнимает... А потом как-то услышал — мать ей выговаривает... мне аж не по себе стало: и, мол, поцелуи твои слюнявые никому не нужны, и с прислугой запанибрата обращаться нельзя — это она про меня, про прислугу-то — и чего ты ко всем обниматься лезешь? И почему у тебя руки вечно грязные да липкие — прямо противно! Да уж, руки... сколько ей тогда было — пять, шесть? И с тех пор — как отрезало. Смотрит грустно — и мимо проходит...