— А в ваше отсутствие…
— Доктор, — перебила его Элен, — вы ищите причину для отказа? Напрасно. Просто скажите, что хотите оставить всё, как есть, поскольку вас всё устраивает.
— Нет, меня далеко не всё устраивает. Если вы разрешите говорить откровенно…
— Естественно.
— Я опасаюсь, что с вашей стороны — это просто порыв души. Мне кажется, что после вы можете об этом пожалеть.
— Успокойтесь, я не пожалею. Эта мысль появилась у меня ещё тогда, когда вы лечили Машу. Так что время на раздумья у меня было. Теперь дело только за вами. Хотите — перебирайтесь сюда хоть сегодня же, не хотите — ваше право.
Иван только молча поклонился в ответ. А к вечеру во флигель привезли первые вещи.
Иван
Юзеф поправлялся. И та и другая рана заживали быстро, беспокоило и не давало подняться с постели только головокружение от удара по голове. В первые дни он просто не мог открыть глаз — казалось, всё вокруг него сразу начинало падать, предметы жили своей жизнью. Постепенно это прошло, осталась только почти постоянная изматывающая головная боль. Но и она постепенно отступила, как уверял с самого начала Иван. Всё это время Элен не отходила от Юзефа. А Маша — от Ивана. Она следовала за ним всюду, постоянно находя причину быть рядом. Как только у неё выдавалась свободная минута, Маша бежала разыскивать доктора, или шла в «докторский» флигель. То она в десятый раз подряд мыла там полы, то протирала несуществующую пыль, а то, если доктора не было, просто ходила из комнаты в комнату (их было три на первом этаже, включая переднюю, и две совсем маленьких — на втором), стараясь представить, что и как делает здесь доктор.
Элен замечала всё это и посмеивалась про себя. Маша, в свою очередь, всё больше убеждалась в правоте Штефана, наблюдая за хозяйкой: барыня и впрямь чересчур много времени проводит рядом со своим телохранителем. Вернее, слишком мало не с ним. А Штефан, следя за обеими, тайком улыбался и вздыхал.
За всеми этими делами и переживаниями никто из них даже не вспомнил о де Бретоне. Он просто исчез. То, что из дома, где его оставила Элен, барона забрали, было известно от Тришки. Он ездил туда спустя два дня и обнаружил пустой дом с открытой настежь дверью и следы пребывания большого числа людей и лошадей. Но куда отвезли французов, что с ними стало, вернулся ли кто-нибудь из них к себе на родину — об этом так никто и никогда не узнал. Да и не интересовались.
Примерно в середине лета Юзеф уже гулял по двору и всё грозился сесть в седло. Но доктор категорически это запрещал, и ему пришлось подчиниться. Да и что ещё оставалось делать, если все в доме точно следовали указаниям молодого лекаря?
Как-то раз, сидя на лавке во дворе рядом с Элен, Юзеф спросил:
— До сих пор не могу понять, как ты меня нашла?
Разговора на эту тему ещё не было. Сначала Юзефу было трудно не только говорить, но даже слушать, а после Иван запрещал его волновать. Только сейчас, спустя полтора месяца после того, как Юзефа привезли домой, Элен рассказала ему всё подробно. Он слушал внимательно, ни разу не перебив, а когда она закончила, спросил:
— Зачем же ты полезла в дом одна?
— А кого нужно было взять с собой? Штефана или Трифона?
— Да хоть обоих! Там было пять человек! И все — прекрасно владеющие оружием, а ты…
— Что я? Ты считаешь меня круглой дурой, которая бросается, очертя голову, туда, откуда не сможет вернуться?
— Нет, конечно. Но нельзя же было надеяться на удачный исход против стольких мужчин.
— Я и не надеялась, — дёрнула плечом Элен. — Единственное, на что я рассчитывала, это постараться каким-то образом разделить их. Способ можно было придумать только на месте. Вот я и отправилась туда. Потом мне просто повезло, когда двое уехали. Ну, а остальное ты знаешь. В результате, противник у меня оказался только один.
— Нет, два.
— Ну, тогда скажем, один с половиной, ведь он был уже ранен.
— Но именно эта половина, если я правильно понял, чуть было не стала причиной трагедии. Ты ведь о нём забыла?
— Да, признаюсь, забыла.
— Это единственное, что тебе мешает — ты слишком увлекаешься и перестаёшь замечать всё вокруг. Об этом тебе и в школе говорили.
— Ну, да, да! Но всё же обошлось!
— Обошлось, благодаря Штефану. Кстати, ты так и не ответила, почему не взяла его и Тришку с собой.
— Потому что надеяться залезть тайком на чердак может один человек. Вряд ли повезёт двоим. А уж о Штефане и говорить нечего. В его возрасте и при его комплекции он точно не сумел бы пробраться туда. И потом… — Элен немного смутилась, но всё же призналась: — Понимаешь, я сказала им, что только проверю, в доме ты или нет, послушаю разговор и вернусь.
— И они поверили?
— Не знаю. Но спорить не стали.
— Уж, конечно. Себе дороже, — саркастически произнёс Юзеф. — А втроём через дверь прорваться вам не пришло в голову? Уж если так хотелось предпринять что-то немедленно, а ты была уверена, что в доме только трое. Комплекция и возраст Штефана не позволяют ему лазить по чердакам, но вполне подходят для того, чтобы взять на себя одного из французов, а то и двух. И он доказал это. Так не проще было бы?
— Проще. Но бесполезно.
— Почему?
— Юзеф! Ну, как ты думаешь, что бы сделал де Бретон, услышав или увидев нас? Думаю, всё очевидно. Тебя или тут же добили бы или, шантажируя возможностью этого, заставили бы нас уйти. И хорошо, если только уйти!
— Значит, не нужно было идти туда вовсе! Как бы я посмотрел в глаза пану Яношу, если бы с тобой что-нибудь случилось из-за меня?
— А ты думаешь, что если бы со мной там, у де Бретона, что-нибудь случилось, тебя отпустили бы только для того, чтобы ты мог посмотреть кому-то в глаза? — Элен начала раздражаться.
— Зато, если бы ты не полезла меня вытаскивать, осталась бы живой наверняка!
— Ну, спасибо! Ты сожалеешь, что я не совершила подлость? Как я могла оставить тебя там?
— Это я должен тебя охранять, а не ты меня. Если я имел глупость попасть в ловушку, значит, я плохой телохранитель!
Элен слушала это «самобичевание» и зародившееся раздражение усиливалось. Да что это, в конце концов, такое? Сколько можно? Она ожидала от него совсем другого. Она резко встала и сказала:
— Слушай, ты всё неправильно понял! Я не ради тебя всё это сделала, а ради себя, — и, видя его удивление, усмехнулась. — У меня здесь, в России, только один телохранитель. Где я возьму другого? Ведь человек должен быть проверенным, чтобы довериться ему. Если же мой единственный телохранитель «имел глупость попасть в ловушку», значит, его нужно оттуда вытаскивать! Иначе кто же будет работать вместо него? Так что не обольщайся, я просто соблюдала свою выгоду, — и, не дав ему ответить ни слова, Элен повернулась и быстро ушла в дом.
Юзеф некоторое время сидел молча. Потом начал прохаживаться по двору. Время от времени он бормотал себе под нос: «Идиот!» или «Ну, и осёл!», и вскоре тоже прошёл в дом. Элен он нашёл в гостиной. Она стояла у окна спиной к двери. Она явно слышала, как он вошёл, но не обернулась. Юзеф, помедлив секунду-другую, подошёл к ней ближе и сказал:
— Прости. И спасибо.
— Что? — обернулась Элен.
— Я благодарю тебя.
— За что?
— За мою жизнь. Теперь она навсегда принадлежит тебе.
Элен слегка поморщилась:
— Я просто вернула тебе долг.
— Нет. Ты ничего не была мне должна, а сейчас подарила возможность… жить. И прости мне все те слова, которые я наговорил тебе сегодня. Я был идиотом… Просто вдруг представил себе, что было бы, если удача вдруг отвернулась бы от тебя.
Тем временем, вскоре должен был состояться избирательный Сейм в Польше. Напряжение росло, и когда в августе пришло известие о том, что русские войска перешли границу и вступили на территорию Литвы, в Санкт-Петербурге никто не удивился, все давно ждали этого. Это была ещё не война, но и мира больше не было. Сейму предстояло начать работу, ощущая совсем рядом мощную военную силу, которая была настроена на поддержку одного из кандидатов на польский трон.