— Я сейчас с базара. Там все обсуждают одну новость. Русские войска осадили Данциг, где спрятался Лещинский, и по слухам собираются обстреливать город из пушек.
После его слов повисла тишина. Штефан хмурился. Элен была в смятении, она просто не знала, как отнестись к услышанному. Уже долгое время находясь здесь, в России, она вновь ощутила себя русской дворянкой, привыкла к этому. Но представив себе разрушение польского города, гибель людей, живущих там, она вдруг поняла, что является и их частью тоже. Так кто же она? Чья судьба ей более близка? Русских? Поляков?
Юзеф, стоящий посреди комнаты, услышав новость, внезапно шагнул к стулу и сел, чем отвлёк Элен от её мыслей. Да что за утро сегодня такое? Слуги врываются в комнату без разрешения, Юзеф сидит, не обращая внимания на то, что она при этом стоит… Но, внимательно посмотрев на его лицо, обращённое в её сторону, она заметила, как сильно он побледнел. В глазах застыло выражение безнадёжности. Мгновенно забыв обо всех обидах, Элен спросила:
— Юзеф, что случилось? Что с тобой? Тебе плохо?
Он оторвал взгляд от окна и посмотрел ей в глаза:
— Там моя мать и сестра. Под Данцигом.
Элен хотела что-то сказать, как-то попытаться успокоить его, но Юзеф резко встал и отошёл к окну. У двери Штефан отвесил Тришке увесистый подзатыльник, в ответ на который тот ойкнул и прошипел: «Я же не знал!» Но Штефан уже тянул его за дверь, считая, что господа сами разберутся, кто кого должен успокаивать.
А для Элен закончились сомнения. Теперь она знала, на чьей стороне её душа.
Молчание затягивалось. Наконец, несколько раз пройдясь по комнате, Элен заговорила первая:
— Юзеф, ты должен быть там, рядом с матерью и сестрой. Ты им нужен.
— Да, — кивнул он, не оборачиваясь.
— Тебе нужно ехать.
— Куда?
— Как куда? В Данциг.
Юзеф повернулся к ней:
— И ты вернёшься, не закончив здесь свои дела?
— Нет, — отвернувшись, тихо ответила Элен. — Мы уже говорили об этом. Я останусь. А тебе нужно возвращаться немедленно.
— Ты же знаешь, я…
— Да, знаю! Знаю. Много раз слышала. Но я же останусь не одна. Со мной будет Штефан, да и Трифон — не пустое место. И потом, — она торопилась говорить, боясь, что Юзеф перебьёт её, не дослушав, — один ты доберёшься гораздо быстрей. Сейчас главное — это время. Нужно торопиться.
— Да, вот именно — время. И оно уже упущено.
— Упущено? Почему?
— Если бы можно было, как в сказке, закрыть глаза и открыть их уже там, дома… Тогда бы я, не раздумывая кинулся туда. Но… Ты знаешь, сколько нужно дней, недель, чтобы новость добежала из-под Данцига до Петербурга, а потом ещё до Орла? Вполне вероятно, что в эту минуту стрелять уже не во что. И даже если Данциг ещё держится, пока я доберусь туда, будет уже поздно.
— Но Юзеф, ты не можешь вот так просто сидеть и ждать, ничего не предпринимая! Попытаться помочь им — твой долг.
— Долг? У меня есть и ещё один долг. Или ты предлагаешь мне забыть о нём?
— Может быть, это и будет самым правильным, чтобы потом не корить себя, что в трудный час тебя не было рядом с родными.
— А как быть с моим словом, данным пану Яношу?
— Когда он брал с тебя это слово, то не предполагал, что начнётся война и под угрозой окажутся твои близкие.
— Может быть. Но это ничего не меняет.
— Но ты же можешь потерять их! — в отчаянии воскликнула Элен.
— Могу. Могу потерять их в любом случае, останусь ли здесь, с тобой или брошусь туда, к ним. Но уехав, я могу потерять ещё и тебя… Может быть, тебе безразлично, что я чувствую, но неужели ты думаешь, что я смогу жить после этого?
— Ты так боишься гнева дяди? — Элен понимала слова Юзефа по-своему. — А кто недавно говорил мне, что я думаю только о себе, что никогда не пытаюсь поставить себя на место других людей?
— Ты о чём?
— О том, что ты ведёшь себя сейчас так же. Ты не подумал, а как буду чувствовать себя я, если ты лишишься матери и сестры только из-за того, что останешься «выполнять свой долг» рядом со мной? Ты не подумал, как я буду с этим жить? — Элен говорила резко, слова рвались наружу сами, она не успевала обдумать, стоит ли произносить их. — Как просто, оказывается, обвинить в эгоизме других, не видя его в себе самом!
Юзеф молчал, с удивлением глядя на неё. Потом, видимо приняв окончательное решение, тихо, но твёрдо произнёс:
— Я ваш телохранитель, панна Элена, я отвечаю за вас. Поэтому останусь с вами, сколько бы времени вы ни находились вне дома.
— Опять «вы»?! Ради всего святого — почему?! Юзеф, ну объясни, наконец, что случилось? — Элен не выдержала, в голосе звенела обида, которую она устала скрывать.
Направившийся было к двери Юзеф, остановился. Повернулся. Смотрел на неё несколько секунд, потом подошёл ближе.
— Почему? — как бы раздумывая, переспросил он. — Я отвечу. Я не хотел говорить об этом, обещал себе, что… — он смотрел ей прямо в глаза. Без улыбки. Спокойно. — Я люблю тебя. Я полюбил тебя, как только понял, что передо мной со шпагой в руке стоит не юноша, а очень на него похожая девушка. Сначала я и сам не понимал, что люблю, а когда понял, было уже поздно, возврата не было. Я знаю, что не должен позволять себе говорить с тобой так, как говорил, вести себя так, как вёл себя. Но я обещаю, что впредь такого не повториться. И больше никогда, ни словом, ни взглядом не напомню о своих чувствах. Может, не стоило и сейчас о них говорить. Если бы ты раньше сказала мне, хотя бы намекнула на то, что я услышал совершенно случайно во время твоей болезни!
— Да что?! Что я такое тогда сказала? Что ты услышал? — Элен поняла, что они, наконец, добрались до сути.
— Не знал, что ты можешь быть жестокой. Хорошо. Ты говорила о том, как виновата перед Гжесем, что заставляла его страдать. Говорила, что любишь его. Потом пообещала Штефану, слушавшему тебя, что, когда вернёшься, больше не расстанешься с Гжесем, всегда будешь рядом… Я от души желаю, чтобы он был достоин вас, панна Элена.
Элен, во время его последней речи прижавшая обе ладони к губам, опустила руки, и Юзеф увидел, что она улыбается.
— Юзеф! Я говорила о дяде Яноше! Это с ним я обещала больше не расставаться, это его я люблю и перед ним виновата. Я тогда никак не могла забыть твои слова, они преследовали меня даже в бреду. Мне было так горько сознавать, что ты прав…
— А Гжесь? — недоверчиво спросил Юзеф.
— А Гжесь — мой приятель по детским играм, только и всего. То, что он относится ко мне не только, как к подруге, я узнала в ночь нашего отъезда в Россию. Он признался, что любит меня. Но это только его чувства, причём же здесь я? Я никогда не думала о нём иначе, чем как о товарище. Мне пришлось сказать ему тогда же об этом. Он обиделся. Наверное, огорчился и пан Войтек, если узнал о нашем разговоре — мне всегда казалось, что он не прочь был назвать меня своей невесткой, — Элен улыбнулась как-то растерянно и смущённо. — Вот и всё… Что же ты молчишь?
— Я не знаю, что сказать.
Элен подошла к нему совсем близко и, глядя, слегка запрокинув голову, в глаза, почти шёпотом сказала:
— Просто повтори ещё раз, что любишь меня.
— Я люблю тебя. Люблю тебя, Элен! Это безумие, но я так часто представлял, что ты стала моей женой!
— А ты попроси меня об этом.
Юзеф шагнул назад, мгновение смотрел на неё, потом опустился на колено, взял её протянутую руку и церемонно спросил:
— Панна Элена, не согласитесь ли вы сделать меня самым счастливым человеком на свете, пообещав стать моей женой?
— Я согласна, — ответила она и тихо засмеялась.
Этот счастливый смех, как и последние слова, услышал Штефан, который время от времени подходил к двери и прикладывал ухо к щели, чтобы знать, что происходит, и не пора ли вмешаться в события. Он расплылся в улыбке, перекрестился, а потом перекрестил дверь, за которой находились сейчас два счастливых человека. В следующую минуту он успел перехватить Тришку, который шёл, чтобы спросить у барыни, что всё-таки предпринять дальше. Штефан потянул его за рукав прочь, говоря: