Вечером, когда мужчины опять остались вдвоём в полутёмной комнате, освещённой только языками пламени в очаге, Войтек нарушил молчание:
— Ты действительно решил учить панну?
— Ты же слышал.
— А не пожалеешь?
— Да нет, почему? Многие женщины неплохо стреляют, чем же Элен отличается от них?
— Мне показалось, ты был не очень рад её желанию научиться стрелять там, на болоте.
— Да. Вот если бы она просто попросила… А то — на тебе, какие претензии!
— А если бы она попросила, ты вот так легко бы сразу согласился?
— Ну, может, не сразу, — пожал плечами Янош. — Но, в конце концов, конечно, согласился бы.
— А ей хотелось прямо сейчас. Вот она и получила желаемое.
— Получила. Только ума не приложу, как это вышло.
— Просто панна Элена в очередной раз обвела нас всех вокруг пальца.
— Думаешь? — нахмурился Янош. — Да нет! Она же ни о чём не просила. Я сам пообещал ей уроки. Уж слишком разозлила она меня своими словами!
— Вот именно на это и был расчет. Ты завёлся, а в запале чего только не скажешь. Конечно, могло получиться и иначе. Панна Элена могла быть в очередной раз наказана разозлившимся дядей, — пан Войтек улыбался, — но она рискнула и риск оправдался. Кстати, почему ты разрешил ей говорить наравне со взрослыми?
— Так попробуй, запрети ей!.. Да, правду сказать, меня забавляют её рассуждения. Раздражают, порой возмущают, но от этого не становятся менее интересными. Иногда она говорит о самых известных, обычных вещах так, что удивляешься, как это раньше сам не замечал и не думал об этом.
— Просто ты её любишь, поэтому всё прощаешь.
— Наверное, ты прав. Не могу на неё долго сердиться!
— Тогда терпи. Она чем дальше, тем больше будет крутить тобой.
— Ну, крутить собой я не позволю…
— А кто тебя спросит? — опять усмехнулся Войтек. — Ты и сам не заметишь, как всё произойдёт. Вот как сегодня.
— Нет, тут ты ошибаешься. Нет на свете такой женщины, которая меня подчинит и станет использовать.
— Что ж, тем лучше, хотя мне кажется, что такая женщина уже есть… А сейчас — не пора ли спать?
На следующий день Янош сам позвал Элен заниматься, когда мужчины вернулись из леса с добытой птицей. Элен ни слова не сказала утром, когда её опять не взяли с собой. Они ушли на рассвете, и девочка оказалась вновь предоставлена сама себе, так как пани Мария расхворалась и после раннего завтрака вновь отправилась в постель. Чтобы хоть чем-то заняться, Элен вытащила привезённый с собой лук и пошла к кромке леса пострелять. Оглянувшись, она обратила внимание на узенькую полоску света, пробивающуюся сквозь заднюю стенку сенного сарая. Это её заинтересовало, и она подошла поближе. Утреннее солнце, светившее со стороны озера, стояло ещё низко, и его лучи, попадая внутрь постройки через открытые ворота, пробивались через какую-то щель. Элен протянула руку и прикоснулась к щёлке. Ей вдруг показалось, что бревно, такое прочное на вид, под её рукой пошевелилось. Присмотревшись, она поняла, в чём дело. В этом месте, видимо, раньше было небольшое окошко, а потом по какой-то причине его заложили подогнанными частями брёвен. Со временем, с креплением что-то случилось, и один из обрубков теперь сидел неплотно. Ничего необычного в этом не было, и Элен, тут же потеряв к сараю и щели всякий интерес, отправилась стрелять из лука. Возвращаясь, она опять взглянула на сарай. Но солнце уже поднялось, и никаких щелей видно не было. Она тут же обо всём забыла, поскольку увидела возвращавшихся охотников.
Итак, первый урок состоялся! Янош подобрал ей ружьё поменьше и полегче, похожее на то, каким пользовался Гжесь. Для начала он объяснил Элен устройство ружья, показал, как оно заряжается и заставил много раз подряд заряжать и разряжать его, не стреляя. Не довольный, видимо, результатами, он велел воспитаннице заниматься этим самостоятельно до следующего урока.
— И если я услышу хоть раз, что ты стреляла без моего ведома и разрешения, имей в виду: никаких уроков больше не будет, пока не станешь взрослой!
Это было более чем понятно. Элен занималась прилежно. Назавтра пан Янош, как ни пытался придраться к чему-нибудь, ему это не удалось. Пусть не так быстро, как бы он сделал это сам, но действовала Элен уверенно и правильно. Это радовало. Но вида Янош не подал. Сказал только, что теперь можно переходить к следующему этапу. Следующим этапом была не стрельба, как надеялась Элен, а урок, посвящённый тому, как правильно держать ружьё во время выстрела, после него, как его носить и как хранить. Это было несравненно более скучное занятие, чем первое. Но, мечтая о своём, Элен терпеливо слушала, запоминала, повторяла слова и движения дяди Яноша, ни разу ничем не выдав своего нетерпения. И опять она весь остаток дня и следующее утро провела со своей новой игрушкой. Продемонстрировав дяде все необходимые манипуляции и ответив на его вопросы, вновь зарядив и разрядив ружьё, она опять не получила ни одного замечания, как бы он ни старался подловить её на чём-нибудь. И вот, наконец-то, пан Янош сказал, что можно приступить к главному.
Мишени, в качестве которых использовались маленькие чурочки, стоящие на длинной лавке, расположили на берегу так, чтобы в случае промаха пуля не могла попасть никуда, кроме озёрной воды. Первый выстрел ошеломил Элен. Она никак не ожидала такого сильного толчка, который получила в плечо при отдаче, хотя дядя Янош предупреждал её об этом. Было не столько больно, сколько обидно: ведь за её успехами наблюдал Гжесь, расположившийся неподалёку. Когда её откинуло назад так, что Элен даже попятилась, чтобы не упасть, с той стороны, где сидел Гжесь, раздался короткий смешок. Дядя Янош не обратил на это никакого внимания. То ли сделал вид, то ли действительно не расслышал. Это ещё больше обидело и разозлило Элен — ей-то он в подобной ситуации замечание сделал! Но злость, как всегда, заставила её сосредоточиться. Результат явился полной неожиданностью для всех и, прежде всего, для самой Элен: очередным выстрелом она сбила одну из чурок! Даже Янош похвалил её. Правда, упала вовсе не та чурка, в которую целилась Элен, но об этом она предпочла не информировать всех присутствующих. Больше попаданий в этот раз у неё не было. Но дядя Янош сказал, что и одно для первого раза — очень хорошо.
День проходил за днём, наступило время отъезда. Мужчин радовали результаты охоты; пани Мария была довольна возвращением назад, к удобству и обстоятельности большого дома. Только Элен огорчалась. Что дома? Дома всё известно. А тут каждый день происходило что-то новое. То она видела стаи гусей, возвращавшихся из тёплых стран, то ловила рыбу удочкой, одолженной егерем, чтобы она не скучала в отсутствие дяди; то каталась на лодке в сопровождении одного из слуг. Но главное — училась стрелять! Именно это и было самой большой её печалью: кто ж ей разрешит заниматься в городе? Да и негде, вроде. В саду, что ли? На последнем уроке она спросила дядю Яноша, нельзя ли ей забрать ружьё с собой. Янош к этому времени был несколько обескуражен тем рвением и прилежанием, которое проявляла девочка в этом деле. В принципе в умении женщины стрелять не было ничего предосудительного или из ряда вон выходящего, необычным был лишь юный возраст его ученицы — четырнадцать. С другой стороны, её ровесницам не пришлось испытать и половины из того, что выпало на долю Элен. Последнее время Янош часто размышлял на эту тему, поэтому обдумывать ответ на просьбу воспитанницы ему не пришлось.
— Всё зависит от того, чего ты сама хочешь. Ты, если не ошибаюсь, говорила, что через месяц обучения сможешь птицу влёт снять. Месяц ещё только начался. Хочешь попытаться доказать, что это не пустые слова или нет?
— Конечно, хочу!
— Тогда бери ружьё с собой. Только не забывай, что я говорил тебе о его хранении.
— А где мне будет разрешено стрелять?
— Это мы решим. Думаю, можно будет совместить это с нашими верховыми прогулками. Выбрать место не составит труда — в окрестностях полно открытых мест, особенно у реки.
Вот это была удача! Элен ликовала. Она и надеяться не смела на такой исход. Но в каждой бочке мёда есть, как известно, ложка дёгтя. Дядя поставил условие: Элен должна помириться с Гжесем. И на верховые прогулки они будут выезжать все вместе — пан Янош с Элен и пан Войтек с Гжесем. И стрелять они с ним будут вместе, плечом к плечу. Это было неприятно, но Элен была готова вытерпеть разговор с «наглым мальчишкой», лишь бы получить желаемое. Примирение состоялось вечером того же дня, накануне отъезда. Как оказалось, пан Войтек тоже говорил с сыном, и Гжесь также вынужден был пойти на примирение. Какое условие ему поставил отец, никто не знал, но, видимо, оно тоже было заманчивым.