— Элен! Разве в этом дело! Всё! Разговор окончен!
— Так ты разрешил мне? — очень тихо уже от двери спросила Элен.
— Разрешил?! Разве ты слышала, чтобы я тебе разрешал?
— Но ты и не запретил, — с этими словами Элен выскочила за дверь прежде, чем Янош успел что-либо ответить. Она не считала, что бой проигран. Особо рассчитывать, что дядя сразу согласится на такую авантюру, конечно, не стоило. Теперь нужно выждать несколько дней, неделю, две недели. Потом можно снова завести разговор. Когда — это будет видно по настроению дяди. Вот перестанет хмуриться, потом начнёт снова улыбаться при виде своей воспитанницы. Вот тогда и настанет время вновь попытать счастья. А пока лучше не показываться на глаза и прилежно заниматься, чтобы не было причин для упрёков. Но хмурое настроение Яноша не проходило. Он на всех ворчал, делал замечания по делу и не по делу, был непривычно резок. Наконец, как-то вечером отец Гжеся решил узнать причину такого поведения.
Разговор начался на повышенных тонах. Янош не хотел ничего объяснять, не желал вовсе говорить на эту тему. Он высказал это в весьма нелицеприятной форме. Но пан Войтек слишком хорошо знал друга, чтобы отступиться. Ему было хорошо известно, что Яношу нужно выговориться, рано или поздно он сам всё скажет. Так и случилось, причём на этот раз ждать долго не пришлось. Когда он с негодованием поведал Войтеку обо всём, что произошло, тот немного помолчал, а потом сказал:
— Что ж, этого можно было ожидать. Ты и сам допускал такую возможность, недаром мы скрывали от панны Элены занятия Гжегоша в твоей школе. Разве не так?
Янош промолчал. Он стоял у окна и нервно дёргал себя за ус.
— И что ты предпримешь? — после паузы спросил Войтек. — Разрешишь или запретишь? Боюсь, в случае последнего, тебе придётся либо запирать её в доме, либо отправить в какой-нибудь пансион при монастыре. И как ты поступишь?
— А ты как бы поступил на моём месте? — резко обернувшись, раздражённо спросил Янош.
— Я бы никогда не оказался на твоём месте, так как не потакал бы постоянно всем желаниям и капризам молодой панны. А теперь уже поздно что-либо менять.
— Ну, конечно! Со стороны оно всегда всё просто и ясно! Ты бы сам попробовал хоть раз запретить ей хоть что-нибудь. Вот хоть верхом по-мужски ездить!
— Да? А ты никогда не задумывался, почему при, казалось бы, вольной жизни в таборе, при том, что она умела многое, верхом всё же не ездила? Не только по-мужски, а — совсем не ездила. Ответ на самом деле прост: потому, что делать этого нельзя. Никогда и никому из женщин или девочек. И просить об этом бесполезно. Можно сколько угодно говорить, что это неправильно с нашей точки зрения, но от этого ничего не меняется, и исключений ни для кого не делается. А ты постоянно делал для панны Элены исключения из общепринятых правил. Я не упрекаю тебя, ты поступал так, потому что любишь её, как родную единственную дочь, ты просто не можешь отказать ей… Но знаешь, что я тебе ещё скажу? Тебе самому хочется попытаться научить её, дать ей в руку шпагу. Эта мысль, о том, что в фехтовании сила и рост не являются решающими, не давала тебе покоя с молодости. Я помню, как ты доказывал, что тебе всё равно, кого учить — юношу или девушку, главное, чтобы у них было желание научиться и минимальные способности.
— Но это же был просто разговор! Неужели ты думаешь, что я всерьёз обдумывал такой вариант?
— Думаю. И ты сам знаешь, что я прав, хоть и не признаёшься в этом. А ещё я думаю, что вы здорово похожи с воспитанницей. Как будто она твоя настоящая племянница.
— Что ты имеешь в виду? — нахмурился Янош.
— Вы оба не слишком обращаете внимание на общепринятые вещи. Если вам что-то нужно — вы добиваетесь желаемого, порой обходя все правила и нормы. Панне, конечно, труднее, поскольку она девушка, а, стало быть, и ограничений для неё в жизни больше. А желаний — много. Вот она и старается достигнуть желаемого любыми доступными ей способами.
— И что с этим делать?
— Всё зависит от точки зрения. Есть вариант — порадоваться.
— Порадоваться? Чему?
— Тому, что ты можешь исполнить сразу два желания: своё и её. Тебе, для того, чтобы проверить свою теорию, не хватало только девицы, которая бы изъявила желание научиться фехтованию. Теперь такая есть. Что же тебя останавливает? — пан Войтек замолчал. После его монолога наступила тишина. Янош опять смотрел в окно, но ус уже оставил в покое и сложил руки на груди. Войтек сидел на диване и, смакуя, потягивал из бокала вино. Наконец, Янош обернулся и казал уже более спокойно:
— Хорошо. Признаю: во многом, хотя и не во всём, ты прав. Наверное, прав ты и в том, что мне отчасти, действительно, хотелось бы научить её. Всё так. И вот теперь, зная положение вещей, ты — мой друг — посоветуй мне: что предпринять? Как и что говорить?
— Так ведь я уже сказал — пансион при монастыре или жизнь взаперти. Только думаю, что удержать её под замком будет невозможно, она всё равно найдёт возможность оттуда сбежать. Но при этом может так обидеться, что не вернётся и наделает глупостей. Так что, тебе остаётся только либо удовлетворить её просьбу, либо отправить в пансион. Оттуда сбежать тоже можно, но гораздо труднее: монахини — это тебе не любящий дядя. Но на твоём месте, если всё же принимать решение разрешить ей заниматься, хорошо бы поставить условия.
— Какие?
— Ну, уж это тебе виднее! Чего ты хочешь от неё получить? Пусть пообещает сделать что-то, что ты считаешь необходимым, а она не слишком хочет. Ты подумай, не торопись. Может быть всё же — пансион? — с этими словами пан Войтек вышел, оставив Яноша мучиться выбором.
Дни шли за днями, складывались в недели, а решительного разговора с Элен всё не происходило. Для себя Янош решил, что не хочет расставаться с ней так надолго, как того требует обучение в пансионе. Своенравная, самостоятельная воспитанница сделалась необходимой, неотъемлемой частью его жизни. В душе он восхищался её своевольным характером и, хоть напускал на себя сердитый вид, ругая её, но часто при этом посмеивался про себя над окружающими взрослыми людьми, которых так легко могла обвести вокруг пальца хитрая девчонка. К ним он причислял и себя. Элен не шалила, как все другие дети, просто так, бездумно, просто ради шалости. Все её поступки, все возмущавшие добропорядочных воспитателей и учителей желания и вопросы, были объяснимы для того, кто хотел вникнуть в них и понять их.
Результатом размышлений явилось решение пана Яноша всё же удовлетворить просьбу Элен. Он сам себе напомнил человека, который, сжавшись в комок, ожидает прыжка в ледяную воду. Но он хотел, чтобы разговор возобновила сама Элен. Если для неё всё это так важно, если желание её не простой каприз, то девушка сама должна заговорить с дядей об этом.
А Элен молчала. Она не видела в Яноше признаков вернувшегося спокойствия и доброжелательности. А как этого можно было ждать от него, когда он всё время мысленно метался от одного варианта к другому? А потом постоянно пребывал в напряжении, ожидая очередного вопроса воспитанницы. В конце концов, отсутствие инициативы с её стороны успокоило пана, и он начал уже подумывать, что всё успокоилось, что Элен передумала. Янош успел даже пожалеть об этом, ведь он уже представлял себе, как будет проходить обучение, что нужно приготовить, с чего начать. И всё же без этого было бы спокойнее. Он расслабился, стал опять мило разговаривать и, как-то за завтраком, даже шутил и улыбался, окончательно поверив в завершение всей этой истории. Именно в этот день Элен нарушила кажущееся равновесие. Она вновь пришла в кабинет дяди и вернулась к прежнему разговору.
Она была готова к долгому спору, продумала много раз ответы на возможные возражения. И, когда почти сразу получила положительный ответ, растерялась. Она не знала, что теперь говорить, как выразить волну эмоций, поднимавшуюся в ней, стояла и молчала. Только глаза блестели от радости.
— Я вижу, ты не ждала от меня такого быстрого согласия, но дослушай внимательно до конца всё, что я скажу. За то, что я согласился на эту авантюру, ты должна выполнить мои условия.