Теперь Элен говорила отрывисто, глаза стали колючими, злыми. Пан Янош, забыв о трубке, с каким-то страхом смотрел на эту новую Элен, которую он до сих пор не знал. Никогда ещё он не видел её в таком состоянии, никогда не слышал такой ярости в её голосе, который в конце стал почти спокойным, но от этого чувство страха только усилилось. Было совершенно ясно, что это не спонтанная речь, не только что рождённые мысли, а прочувствованные, прожитые не раз слова и образы.
— Если бы Ален сейчас был бы жив, они не посмели бы… Но из нашей семьи осталась только я. Значит, я и должна сделать то, что сделал бы брат.
Внезапно Элен соскользнула с кресла на пол и, стоя на коленях, обратилась к пану Яношу:
— Умоляю, не препятствуйте мне! Я люблю вас, вы для меня — как отец. Я бесконечно благодарна вам за всё, что вы сделали для меня. Но не останавливайте меня! Если не можете или не хотите помочь, я постараюсь справиться сама. Но, Бога ради, не запрещайте!.. Я вернусь, я буду послушной, но — потом. А сейчас я должна… — речь её стала сбивчивой, руки судорожно сжимали одна другую.
Пан Янош молчал. Он был настолько поражён этой исповедью, этим страстным порывом, что не находил ответа. Наконец, севшим голосом он произнёс, внезапно начав обращаться к ней на вы, что бывало раньше только в минуты гнева:
— Встаньте. Пожалуйста, встаньте, Элен, — он подал ей руку, помог подняться и вновь усадил в кресло. Сам присел в соседнее.
— Значит, всё это время ваши поступки и стремления были связаны с поставленной перед собой задачей? — Элен кивнула. — Когда же это началось? Когда созрело решение?
— Во время моей болезни, когда выяснилось, что Гжесь учится в вашей школе. Узнав это, я смогла успокоиться после услышанного в беседке. Мне вдруг стало понятно, зачем я осталась жить. Я должна отомстить.
В очередной раз мысленно чертыхнувшись в адрес покойного Владека, он грустно смотрел на девушку и думал, что не суждено, должно быть, ему выдать её замуж. А жаль! Такая красота редко встречается. А какие красивые должны были бы родиться дети…
— Чего вы хотите? — тихо спросил он воспитанницу. — Какой помощи ждёте от меня?
Она повернулась к нему, глаза опять засияли.
— Ты не сердишься? Правда, не сердишься?
— Разве на вас можно сердиться, панна? — грустно улыбнулся он.
— Значит, ты не будешь против?
— Против? Буду. Но что это изменит? Ты и раньше умела добиваться желаемого. Один Бог ведает, как это у тебя получалось! Что ж говорить теперь? Слишком многое уже сделано, — впервые Янош так говорил с Элен. Ни снисходительных шуточек, отпускаемых при хорошем настроении, ни критики и ворчания, ни недоверия и неодобрения. Разговор шёл, как со взрослым самостоятельным человеком. — Так какая требуется от меня помощь?
— Я бы хотела съездить домой.
— Домой? Зачем? Вряд ли тебя там ждут.
— Да, меня там не ждут. Но поеду не я, а молодой пан, которого никто не знает. А зачем… Сама не знаю, — честно ответила Элен. — Мне просто нужно там побывать. Как будто что-то зовёт меня.
— Ты рассчитываешь успеть к началу занятий? — дядя не возразил ни единым словом.
— Да, конечно.
— Ясно. Тогда нужно поторапливаться. Деньги на такое путешествие у меня есть, но нужно приготовить повозку поудобнее, слуг понадёжнее. Скажи, ты собираешься ехать одна? Меня с собой не возьмёшь?
Элен растерянно посмотрела на него. Как ответить? Разумеется, она собиралась ехать одна, но как не обидеть дядю? К счастью, он всё понял. Улыбнулся, погладил по плечу:
— Не мучайся, всё понятно, я останусь дома. И не обижаюсь. Сколько ты рассчитываешь пробыть на родине?
— Недолго. Может, неделю, может две. Посмотрю, вдруг удастся что-нибудь узнать об… убийцах, — жёстко закончила она.
— Ну, что ж, сегодня уже поздно, а завтра начнём готовиться. Так?
Элен взглянула ему в глаза. Дядя Янош смотрел серьёзно, только где-то в усах притаилась грустная улыбка. И вдруг она представила пана Яноша постаревшим. Пустой дом. Состарившиеся вместе с ним слуги. Невозможность заниматься любимым делом. Отсутствие того, кому можно было бы передать школу. И бесконечное одиночество.
Элен наклонилась и прижалась губами к его руке. Янош, не ожидавший такого, не знал, что делать. Пытаясь освободить руку, он забормотал: «Ну, что ты делаешь? Перестань». Элен отпустила его и сказала твёрдо, серьёзно, всё так же глядя в глаза:
— Дядя Янош, обещаю тебе, что, когда выполню всё, что необходимо, я вернусь. Всё будет так, как ты мечтаешь. В доме будет шумно, по комнатам будут бегать дети. Мои дети — твои внуки. И мы все будем счастливы.
— Дурочка, — ласково ответил Янош, — всё, о чём думаю я — неважно. Главное — останься живой. Ты задумала такое, на что не всякий мужчина решиться. Так что, все мои мечты сейчас сведутся к одной: чтобы всё закончилось благополучно.
После того, как Элен ушла к себе, Янош, не в силах оставаться один, отправился разыскивать Войтека. Нашёл он его, как и предполагалось, возле конюшни.
— Как дела у бедолаги Гермеса? — спросил он.
— Неплохо, — ответил Войтек. — Были колики: сын конюха обкормил его булочками. Хотел побаловать. Теперь уже всё прошло — коновала нам отменного посоветовали. Но ведь ты же не о коне пришёл поговорить?
— Нет. Пойдём куда-нибудь, не могу разговаривать дома.
Войтек удивился. Ещё не было случая, чтобы его друг бежал из собственного дома. Что же могло случиться? То, что строптивая девчонка смогла, по её собственному когда-то произнесённому возмутительному выражению, «уболтать» дядю и получила разрешение учиться дальше, он уже знал. Значит, дело в чём-то другом. Уже начиная всерьёз беспокоиться, Войтек последовал за другом в один из их любимых кабачков. Там, за кружкой пива они частенько приятно проводили время, неторопливо беседуя или вовсе молча. На этот раз Янош потребовал графин русской водки. Войтек промолчал, но его беспокойство усилилось. Выпив третью стопку почти подряд, и даже не закусив своей любимой свиной колбаской, пан Янош начал говорить. Пан Войтек, слушая, налил себе тоже, выпил, крякнул и тоже не закусил. Когда рассказ был окончен, повисла пауза. Потом Войтек налил им обоим ещё по одной, и после они принялись за колбаски. Затем пан Войтек сказал:
— Доигрались. Теперь-то, разумеется, уже поздно, но почему ты сразу не запретил ей?
— Что? Поездку на родину? — устало ответил Янош. — С какой стати? То, что в мужском платье ехать безопаснее, само собой разумеется, а при её навыках — тем более… Учиться? Но разрешение уже дано и дано при всех.
— Но всё остальное? Почему не запретил покидать дом ради мщения? Пусть бы посидела взаперти, а потом выдал бы её замуж. Тогда уж не до ерунды будет.
— Если бы это говорил не ты, я бы не удивился. Но ты же знаешь её характер. Сам когда-то сказал, что запирать её дома бестолку, всё равно сбежит.
— Но тогда было всё не так серьёзно… А если она погибнет? Ты будешь чувствовать себя виновным в её гибели!
— Буду, друг мой, буду. Но она — уже почти взрослый, самостоятельный человек. Ей и раньше что-либо запретить было невозможно, а теперь её решения продуманы и серьёзны, так что и возражать-то трудно. Да, я буду винить себя, если с ней что-то случиться, но я так же буду мучиться, глядя на то, как Элен страдает от чувства невыполненного долга, от того, что она будет считать меня виновным в этом.
— Этот долг она придумала себе сама. Никто не вправе ставить в укор молоденькой панне то, что она не отомстила за семью. Это не женское дело, к тому же у нас — не Корсика!