Шмарин вышел на свободу в конце лета. Вдохнул полной грудью запахи цветущих трав, смешавшиеся в раскаленном мареве, колышащемся над землей. Опьянел на минуту так, что ноги подкосились. В груди истома незнакомая и ужас под сердцем: каково это будет своей-то волей жить?
Поездом добрался до областного центра. Отметился честь по чести и первый же визит нанес Марии — женушке ревнивого старикана. Открыла рябая востроносая женщина с насмерть испуганными глазами. Возраста неопределенного, да и пола, если бы не знал наверняка, — тоже. Была у Шмарина мысль, что не зря ревнует старик, что жена — молодка и раскрасавица, у которой под бочком и ночку скоротать можно, да тут же пропала. Прошел в комнату степенно, сел за стол, усадил бабу напротив и устроил ей допрос с пристрастием по всей форме! Баба белая сидит, как полотно, глаза вот-вот из орбит выпрыгнут, зубы стучат — на расстоянии слышно. Что с нее взять?
Глеб остановился у нее на неделю и отправился деньги выбивать из должников. Думал, придется повозиться, рассчитывал нервы пощекотать и себе, и другим. Не вышло. То ли должники оказались хлипкими, то ли что другое, но, лишь взглянув ему в глаза, деньги отдавали молча, быстро и, помедли он хоть минуту, умоляли бы взять чуть ли не на коленях.
Тогда он объяснил легкость сбора дани своим напором. Но много позже, в поезде, когда ехал из Ашхабада в Москву, встретил старикана любопытного, то ли знахаря, то ли колдуна. Тот ему все и прояснил. Про взгляд. Сказал: «Глаза у тебя как у голодного волка». И тут все на места встало. Вспомнил Глеб, как люди глаза отводят, стоит ему только посмотреть на них. Посидел, перед зеркалом, изучая свой взгляд. Ничего волчьего не увидел, но был удовлетворен такой лестной характеристикой.
В Ашхабад он приехал в начале осени. Везде дожди льют, а здесь пекло, точно середина июля на дворе. Денька на два расслабился — накушался водки, шашлычками закусил, дынь здешних попробовал, винограда да прочего нектарного разноцветья с базара. А на третий день отправился искать Синицына. Глядишь, и здесь не подведет волчий взгляд. Подумает старичок, да и отдаст все подобру-поздорову.
Дверь ему открыла бодрая старушонка. Смотрела исподлобья, насупившись.
— Чего надо?
— Синицына надо. Павла Антоновича, — попробовал улыбнуться Глеб.
— Нету, — буркнула бабка и взяла на руки подбежавшего толстого мальчонку. — И не будет, — добавила она, вытирая мальцу нос своим фартуком.
— Помер? — притворно сморщился Глеб.
— А хоть и помер бы — один хрен.
Ответ поставил Шмарина в тупик. Он решил разобраться.
— А вы — супруга будете?
— Не буду, а была.
— Развелись, стало быть?
— Тебе какое дело?
— Дело у меня к Синицыну важное. Как бы мне его найти? — запас терпения у Шмарина заканчивался.
— Не знаю и знать не хочу.
— А я хочу знать! — резко сказал Глеб, отчего женщина встрепенулась, а мальчишка у нее на руках тихонько заскулил.
Женщина отпустила мальца на пол. Надела очки, висевшие на груди на цепочке, пригляделась к Глебу получше. И что-то, очевидно, ей в нем понравилось, потому что она усмехнулась и спросила:
— А тебе он зачем?
— Должок за ним.
— Это хорошо, — мечтательно протянула женщина. — Тогда помогу, чем могу. Заходи.
Шмарин прошел в комнату. На диване перед телевизором сидели мужчина и женщина. Вроде как фильм смотрели, а между тем мужчина пил пиво из бутылки, а женщина его пилила, что пьет. Прошли мимо, старуха пропустила его вперед, на кухню, и плотно закрыла дверь.
— Долг большой?
— Большой.
— Будут у него через тебя неприятности?
Женщина так и впилась в Шмарина глазами.
Он смекнул быстро, чего ждет брошенная на старости лет жена. Ответил твердо:
— Огромные.
Старуха кивнула головой, словно только такой ответ ее и устраивал.
— Слушай, — заговорила торопливо. — Пропал он — вот уж лет пять с лишним будет…
— Как пропал? Куда?
— Слушай, говорю, не перебивай. Пропал и пропал. Мне ни словом не обмолвился. С работы не вернулся домой — и все. Я все морги обзвонила, всех друзей обегала. Только потом, когда узнала, что с работы он уволился как положено, честь по чести, все и сообразила. Бабу завел…
— В его-то возрасте? — недоверчиво хмыкнул Глеб.
— В его самом. Кобелюгой всегда был. Слушай дальше. Бабу звали Анжела Саркисян. С ним она уехала. Моложе его лет на десять. Что? Куда? Никто не знает. Но я здесь дочку ее отыскала. Чтобы в курсе быть… Так вот через год дочка эта в Москву засобиралась. Да не одна. С ребенком, с мужем да со своею мамашей. Вот и кумекай.