После того как женщины вышли из кабинета, банкирша возвела глаза к потолку: ну и старичок! Вокруг молодые бабы вьются. А такой казался тихий и смирный. Да и возраст… Везет же некоторым! Да еще ладно бы симпатичные были, а то — вульгарные, глупые. Невероятно несправедливо устроена жизнь. Одни всю жизнь бьются за копейки, работают от зари до зари, а другим — все на блюдечке. И главное — за что?!
Она посмотрела в окно. Женщины садились в джип, который стоил чуть дороже ее новой квартиры. Татьяна Михайловна вздохнула и пожала плечами: несправедливо, но ничего не попишешь…
22 декабря 2000 года. Ашхабад
Сидя у железнодорожного полотна, Шмарин с грустью отметил, что электрички и поезда не ходят здесь через каждые десять-пятнадцать минут, как в Москве или Петербурге. Если Синицын вырубится, нельзя оставить его на рельсах. Пролежать он может долго, не ровен час кто-нибудь на него наткнется, оттащит, и тогда вся затея провалится.
Попивая воду из своей бутылки, Глеб травил анекдоты один за другим, чтобы у Бориса не возникло никаких подозрений. Взгляд у великана уже «поплыл», но тот изо всех старался сохранить остатки сознания. Бормотание его становилось малоразборчивым, а глаза закрывались сами собой. Он прислонился к дереву и пару раз даже всхрапнул, да так громко, что, испугавшись, снова открывал глаза и бессмысленно таращился на Шмарина.
Железнодорожное полотно просматривалось хорошо. Глеб заметил приближающийся поезд, когда тот был лишь черной точкой на горизонте. Поезд шел на хорошей скорости, и у Глеба отлегло от сердца — вряд ли успеет притормозить.
Синицын так и не уснул, открывал периодически глаза и пялился на Глеба. Но вряд ли мог пошевелиться или сказать хоть что-нибудь связное. Шмарин подхватил его под руки, поволок к рельсам. Уложил на рельсы, заглянул в глаза и удивился, — в них полыхал ужас. Неужто понимает, что происходит?
— Так-то друг, — весело сказал Глеб и быстро отошел подальше, рассчитывая, что, если вмешается провидение и машинист успеет притормозить, его не будет видно из укрытия.
Хотя это маловероятно. На такой-то скорости…
Поезд, стуча колесами, пронесся мимо. Глеб вышел из своего укрытия, посмотрел по сторонам. Место пустынное, ни души. Глеб подошел к насыпи и заглянул вниз, на рельсы. То, что он там увидел, заставило его сердце вновь полететь вскачь…
22 декабря 2000 года. Москва
Галина и Аня сели в машину и свернули на соседнюю улицу. Галина остановила машину, улыбнулась Ане искренне:
— Я рада, что все прошло так благополучно. Теперь мне нужно умыться — раз. И у меня есть еще одно небольшое дельце, ты не возражаешь, если мы немного покатаемся?
— Конечно, нет.
Галина вытащила из сумки крем и стерла лишнюю тушь с ресниц и темную помаду. Потом она достала карманный справочник, поискала адрес ближайшего филиала банка, в котором оформила документы, и поехала туда.
— Мне нужно заплатить за квартиру, — бросила она Ане. — Посиди в машине. Я мигом.
В банке она открыла счет, взяла пластиковую карточку, которая оказалась точной копией той, что ей выдали сегодня утром, внесла триста рублей и довольно быстро вернулась к скучающей Ане в машину.
— Теперь домой, — скомандовала Галина радостно. — Дело сделано.
23
8 января 2001 года. Санкт-Петербург
Ступив на трап самолета, Воронцов присвистнул. Зима за время его отсутствия успела свернуть свои декорации. Снега почти нигде не осталось, а с неба моросил мелкий холодный дождь. В воздухе пахло тоской. Сердце невольно сжималось, то ли от обмана, на который пустилась зима, то ли от нежданной разлуки.
Венера здорово помогла Воронцову. Несмотря на какие-то неполадки в компьютере, она все-таки сумела распечатать Николаю фотографию Глеба Шмарина, и он от души нагляделся на нее в самолете.
Человек, снятый в профиль и в фас на двух снимках, которые он старательно загораживал от любопытной соседки по полету, вызывал у него тревогу. Воронцов мысленно спрашивал себя: что или кто может остановить такого? И сам же себе отвечал: никто и ничто. Такой пойдет на все ради любого пустяка, который втемяшится ему в голову. А если речь идет о чем-то стоящем, то и подумать страшно, на что может решиться.
Он успокаивал себя, как мог, уговаривая, что Чубатый не так прост, раз выставил пост возле его дома. Он мысленно благодарил Павла за это и надеялся, что ребята не пропустят такого типа — узнают, почувствуют. И все-таки, как только Воронцов закрывал глаза и пытался вздремнуть, ему являлись картины одна страшнее другой. Он видел, как Лия беспечно открывает дверь и застывает на пороге. Человека, который глядит на нее сверху вниз с ухмылкой. Себя — стоящего в стороне и кричащего ей, чтобы немедленно бежала. Но почему-то, несмотря на то что он стоял совсем рядом, Лия не видела и не слышала его. От таких снов Николай сразу просыпался. Но и тут становилось не легче, потому что со всех сторон подступали воспоминания…