Он был еще жив, но тяжело ранен — голова разбита, одежда разорвана и пропитана кровью, лицо искажено болью и, кажется, ужасом, а еще нога вывернута в иную сторону. Рядом с ним валялась сабля. Верные телохранители-иноземцы, пытавшиеся его защитить, лежали мертвые.
А над всей этой сценой, словно победитель, стоял князь Василий Иванович Шуйский. Рядом с ним — его братья, Дмитрий и Иван Пуговка, а также Голицыны, Татищев и другие знатные заговорщики. Лицо Василия Ивановича было спокойным, почти бесстрастным, но в глазах горел холодный огонь торжества.
Наш отряд остановился как вкопанный. Мои люди с ужасом и гневом смотрели на поверженного царя и торжествующих бояр.
Шуйский медленно повернул голову в нашу сторону. Увидев меня во главе прибывшего отряда, он не выказал ни удивления, ни страха. На его губах появилась ледяная, презрительная усмешка.
— А, и Андрюшка! — выплюнул он с презрением. — Явился, не запылился! — произнес он громко, так, чтобы слышали и стрельцы, и его люди, и мои воины. — Вот и еще один воренок подъехал. К своему дружку спешил? Да опоздал малость.
Глава 6
Глава 6
Наш отряд остановился как вкопанный. Мои люди с ужасом и гневом смотрели на поверженного царя и торжествующих бояр. Василий Шуйский, стоявший над раненым Дмитрием, медленно повернул голову в нашу сторону. На его лице не было ни удивления, ни страха — лишь холодное торжество победителя. Он собирался что-то сказать, но я опередил его, не в силах сдержать гнев и омерзение при виде этой сцены.
— Ах ты, Васи́лька! — выкрикнул я, чтобы слышали все: и мои воины, и его приспешники, и растерянные стрельцы. — На государя помазанного руку поднять посмел⁈ Кровью царской землю обагрил! Я — князь Андрей Старицкий, Рюриковой крови! А ты — пес смердящий! И не тебе, псу, на меня брехать и суд рядить!
Мои слова прозвучали как удар грома на затихшей площади. Братья Шуйские дернулись. Его люди угрожающе шагнули вперед, руки легли на эфесы сабель, послышался сухой щелчок взводимого пистольного курка. Сам Василий Иванович на мгновение застыл, затем на его лице отразилось нечто вроде ледяного презрения, смешанного с досадой на мою дерзость. Усмешка, которая только что играла на его губах, исчезла.
— Пес? — тихо переспросил он, но голос его звенел от ярости. — Ты смеешь так говорить, воренок? Да какой ты Старицкий? Ты приспешник вора, что посмел себя выжившим Дмитрием назвать! Ты с ляхами пировал, молча смотрел, когда они веру нашу поносили! Воренок и есть, как и он, — и Шуйский пнул ногой стонущего «царя». — Разве истинно православный царь стерпел бы, что ляхи тут хозяйничают, что веру нашу поносят? Никакой он не царь, то мое слово!
— Врешь, пес, — неожиданно подал голос Дмитрий, превозмогая боль. — Меня мать признала!
Мои люди и люди Шуйского стояли друг против друга, разделенные лишь несколькими шагами напряженной тишины, готовые сцепиться насмерть. Воздух, казалось, загустел, звенел от ненависти. Колеблющиеся стрельцы растерянно переводили взгляды с меня на Шуйского, не зная, кому верить. Судьба бунта и моя собственная висели на волоске и зависели от того, чью сторону примет эта вооруженная, но дезориентированная масса.
И в этот самый напряженный момент со стороны Спасских ворот послышался отчаянный, нарастающий конский топот. Все головы повернулись на звук. На площадь вылетели три всадника. Лошади были в мыле, бока их тяжело вздымались, одеяния людей — в пыли и грязи, лица — возбужденные и красные. Среди них был князь и Боярин Голицын, он осадил коня прямо посреди площади, между нашими рядами и людьми Шуйского, и, не обращая внимания ни на кого, зычно, на всю Ивановскую, завопил:
— Слово царицы-инокини Марфы! Слово матери!
Все замерли. Даже Шуйский удивленно вскинул бровь. Имя Марфы Нагой, матери убиенного царевича, той, что признала Лжедмитрия своим сыном и тем самым открыла ему дорогу к трону, было у всех на устах.
— Царица Марфа… — продолжал кричать всадник, его голос дрожал от волнения или спешки. — Сказала слово свое! Перед всем честным народом и Богом сказала!
Он обвел взглядом застывшую площадь, его глаза горели фанатичным огнем.
— Сказала царица Марфа… — он набрал в грудь воздуха, — что сей человек… — Голицын указал рукой на лежащего на земле раненого Дмитрия, — не есть сын ее! Что вор он и самозванец! А истинного сына ее, царевича Димитрия, убили в Угличе по приказу Годунова! Отреклась она от него! Слышите⁈ Отреклась!