Прокоп почесал в затылке, сдвинув шапку. Он был человеком простым, и все эти высокие материи ему были чужды, но чуйка у него была звериная. Он понял суть.
— Хитро, — крякнул он. — Ох и хитро, Андрей Володимирович.
— Именно, — кивнул я. — Скачи. И храни груз пуще глаза.
— Сделаю, — серьезно ответил он.
Прокоп развернул коня, гаркнул команду своим людям, и отряд рысью ушел в ворота, растворяясь в утренней суете.
Я вернулся в кабинет. Отдыхать было некогда. Пока одни вешают воров, а другие скачут за золотом, государство должно работать.
А государство — это бумага. Горы бумаги.
Я сел за массивный дубовый стол, который еще помнил локти Лжедмитрия, и позвонил в серебряный колокольчик.
Спустя пару минут дверь отворилась. На пороге возник Ян Бучинский. Ныне мой личный писарь, выглядел идеально: черный камзол застегнут на все пуговицы, манжеты белоснежные, в руках — стопка свитков и гусиные перья.
— Звал, князь? — он поклонился с европейской учтивостью.
— Звал, Ян. — Я кивнул на пустой край стола. — Неси.
— Что нести, государь?
— Челобитные, — вздохнул я. — Те, что писали на имя покойного Дмитрия, да и на имя Думы за последние недели. Все, что в Разрядном и Челобитном приказах пылится без ответа. Неси сюда. Хочу знать, чем народ дышит.
Бучинский удивленно вскинул брови, но спорить не стал. Через полчаса он вернулся, сгибаясь под тяжестью огромной кипы свитков.
— Вот, княже. Самые свежие. Дьяки говорят, руки не доходили разбирать.
— Разберем, — я взял верхний свиток, сломал сургуч. — Садись писать будешь. Коротко и по делу.
Мы погрузились в чтение. Это было погружение в самую гущу русской жизни — бестолковой, жестокой и местами смешной до колик.
— Вот, послушай, — хмыкнул я, разворачивая очередной лист, исписанный корявым почерком. — Посадский человек Ивашка бьет челом на жену свою, Акулину. Пишет: «Бьет меня смертным боем ухватом, за бороду таскает, и из дома в чем мать родила выгоняет». Просит унять бабу, ибо «сил мужских терпеть боле нет».
Бучинский, макнув перо в чернильницу, с трудом сдержал улыбку.
— И каков будет приказ?
— Пиши: «Ивашке выдать в приказе дубину казенную, дабы жену учил уму-разуму сам. А коли баба сильнее окажется — пусть в монастырь идет, раз с бабой сладить не может».
Ян быстро заскрипел пером, фиксируя решение.
Следующая челобитная была уже не смешной.
— От крестьян села Покровского, — прочитал я, и лицо мое помрачнело. — Жалуются на сына боярского Свиньина. Пишут: «Заморил совсем голодом, девок портит, а мужиков, кто слово поперек скажет, на привязь сажает и собаками травит. Третьего дня старосту насмерть запорол».
Я сжал бумагу в кулаке. Вот она, настоящая беда. Безнаказанность.
— Пиши, Ян. — Голос мой стал жестким. — «В село Покровское послать десяток стрельцов и подьячего проверить. Коли правда — Свиньина в Москву, на суд. Село отписать в казну до выяснения». И пометь себе: проследить, чтобы не откупился.
Мы работали еще час. Челобитные шли потоком. Купец жаловался на разбойников под Тулой, которые «обоз отбили и людишек в болоте утопили».
Какой-то юродивый требовал «царской грамоты на право пророчествовать», иначе грозил мором и гладом.
— А вот это занятно, — я развернул свиток дорогой бумаги.
— Боярский сын Засекин бьет челом на соседа своего, князя Волконского. Судятся за межу уже третий год. Засекин пишет, что Кочергин «колдовством» межевой камень по ночам передвигает. Якобы видел, как тот «обратившись в вепря дикого, землю рылом пахал, межу сдвигая».
Бучинский прыснул в кулак.
— В вепря?
— Вот и я думаю, — усмехнулся я. — Пиши: «Обоим дурням выписать штраф по два рубля в казну за то, что государевых людей бреднями отвлекают. Межевой камень поставить на место, и пусть дьяк печать поставит. Кто тронет — тому руку отсечь».
Я отбросил свиток. Голова шла кругом, но картина складывалась. Страна жила. Воровала, дралась, судилась, верила в чертовщину и надеялась на царя-батюшку, который придет и рассудит. И сейчас этим «батюшкой» был я.
— А вот тут, княже, дело государственное. О сговоре с нечистым, — Ян Бучинский позволил себе легкую улыбку, но глаза его оставались серьезными.
Он протянул мне свиток.
— Бьет челом десятский от Тверских ворот на стрельца Сеньку Кривого. Пишет, что тот притащил с разграбленного польского двора «ларь бесовский», который живет своей жизнью и грозит Москве гибелью.
Я взял бумагу.
«…А и держит Сенька в подклете у себя коробку малую, железную да деревянную. И исходит из той коробки день и ночь стук: тук-тук-тук, словно сердце нечистого бьется. А раз в час, без всякой руки человеческой, начинает та коробка визжать, скрежетать и бить в колокол малый, но голосом противным, явно знаки подавая врагам затаившимся…»