Он начал перечислять, загибая пальцы в перчатках из тонкой кожи:
— Порох добрый, зернистый, найти было непросто — война все съедает, цены взлетели до небес. Пришлось втридорога перекупать у одного курфюрста, да еще и взятку дать, чтоб пропустили. Мушкеты отбирал лично, каждый ствол проверял, чтобы не гнилье подсунули, а то англичане любят сбывать в Московию то, что самим не гоже.
Я слушал, кивал, давая ему выговориться. Пусть чувствует свою значимость. Я-то понимал: половина этих страстей — правда, а вторая половина — прелюдия к счету.
— А уж с мастерами… — Ян закатил глаза к потолку. — Эти люди цену себе знают. Еле уговорил в «дикую Московию» ехать, золотые горы обещал, да еще и задаток вперед пришлось дать немалый.
— Молодец, Ян. Хвалю, — сказал я искренне, когда он наконец выдохнул. — Верно послужил, не забыл уговора. Это мы ценим.
Питерсон, видя мое расположение и поняв, что клиент «созрел», решил, что пора переходить к главному. Он полез за пазуху и извлек плотный свиток, перевязанный шнурком.
— Старался, княже. Расходы были великие, да и риск… Сами понимаете. Товар уже на гостином дворе, люди на подворье.
Он развернул свиток и положил передо мной.
— По счету выходит… — он набрал в грудь воздуха. — Тридцать три тысячи шестьсот ефимков.
Стоявший у стены дьяк Власьев, услышав цифру, издал звук, похожий на икоту, и побелел так, что стал сливаться с побелкой печи.
Я же и бровью не повел, хотя внутри все сжалось. Тридцать три тысячи ефимков. При курсе примерно три ефимка за рубль — это одиннадцать тысяч триста рублей. Плюс минус на это и рассчитывал.
— Одиннадцать тысяч двести, стало быть, — спокойно перевел я в рубли.
— Если быть точным — одиннадцать тысяч триста, княже, — твердо поправил Ян. — Товар отборный, да и довезти опять же.
— Помнится мне, Ян, — я посмотрел ему в глаза, — что тысячу рублей я тебе уже давал. Как задаток.
Голландец не смутился.
— Помню, князь. Все учтено. Тысяча рублей — это три тысячи ефимков. Я их вычел из расходов на дорогу и взятки. Итого с вас причитается ровно тридцать тысяч шестьсот ефимков.
Видя нашу реакцию Ян спохватился и продолжил.
— Мои пайщики в Амстердаме ждут прибыли, князь, — голос Яна стал жестче. — Я и так рисковал головой, везя сюда порох.
Я помолчал, барабаня пальцами по столешнице. Смотрел на Яна, на его напряженную позу. Он не блефовал. Ему нужны деньги, иначе он просто не сможет вести дела дальше.
— Цена справедливая, спору нет, — произнес я наконец. — За такой труд и риск платить надо щедро. Но вот какая закавыка, Ян…
Я развел руками, показывая пустые ладони.
— Серебра в наличии сейчас столько нет.
Лицо голландца вытянулось, вежливая улыбка сползла, обнажив хищный оскал купца, которого хотят кинуть.
— Князь… — начал он холодно, привставая.
— Сядь, — тихо, но так, что он плюхнулся обратно, сказал я. — Я не сказал, что платить нечем. Я сказал — серебра нет сейчас. Обозы с моей личной казной в пути. Будут через неделю.
— Неделя… — скривился Ян. — За неделю в Москве многое может случиться.
— Власть здесь я, Ян. И мое слово дороже твоих талеров. Но я понимаю твою нужду. Деньги должны делать деньги. Поэтому я предлагаю тебе сделку.
Я повернулся к Власьеву, который все еще обмахивался рукавом.
— Афанасий Иванович, найдется ли у нас мягкой рухляди на половину долга? На пять тысяч сто рублей?
Я смотрел на него пристально, давая понять: нужно найти. Хоть из-под земли достать.
Власьев, умница, старый лис, сразу понял мою игру. Он перестал охать, выпрямился и степенно погладил бороду, будто прикидывая в уме несметные богатства, а не пустые сундуки.
— Как не найти, Андрей Владимирович, — ответил он уверенно, хотя я видел, как дергается жилка у него на виске. — Обоз с Сибири аккурат пришел, не успели еще в расход пустить. Да и у Шуйских в подклетях добра немало было. Соболя черные, баргузинские, куницы, лисицы чернобурки… — он сделал вид, что считает. — Наберем, княже. На пять тыщ с гаком точно наберем. Товар отборный, мех к меху.
Я снова посмотрел на Питерсона.
— Слышал? Вот мое слово: половину пятнадцать тысяч триста ефимков, забираешь товаром. Мехами. И считать будем не по московским ценам, а как на торге в Новгороде. Честно.
Глаза Яна загорелись. Я видел, как в его голове щелкают костяшки счетов. Меха по-новгородской цене это чистое золото. Он наварит на этом вдвое, а то и втрое больше.
— А вторую половину — чистым серебром, через седьмицу, когда мои обозы подойдут, — добил я его.