Еще не много времени Ян побыл с нами ушел, мастеров я сразу отослал на свое подворье с одним из сторожей, что бы их там разместили.
Дьяк, до этого державший спину прямо, теперь ссутулился и вытер рукавом лоб, на котором выступила испарина.
— Ох, грехи наши тяжкие, — выдохнул он, опираясь рукой о стол. — Ну и хватка у этого Яна, чисто клещ. Едва отбились. Но слава Богу, ушел довольный. Теперь бы и дух перевести…
— Рано расслабляться, Афанасий Иванович, — мой голос прозвучал сухо, разбивая его надежды на отдых.
Власьев замер, вопросительно глядя на меня.
— Ты же не забыл, о чем говорили? — напомнил я, глядя ему в глаза. — Рубль каждому стрельцу, полтора — конному, пять — семьям погибших.
— Помню, княже, как не помнить, — осторожно ответил дьяк. — Списки составляем, деньги готовим…
— Не просто готовим, — оборвал я его. — Завтра поутру, чуть свет, мы едем в Стрелецкую слободу. Будем раздавать награду.
Он посмотрел на меня как на умалишенного.
— Завтра⁈ — простонал он. — Князь Андрей Владимирович, помилуй! День к закату клонится. Когда же успеть-то?
Он начал загибать пальцы, и в голосе его звучала настоящая паника чиновника, которого заставляют работать не по уставу.
— Людей переписать надобно, чтобы никто лишний не затесался. Серебро из сундуков достать, пересчитать… Это ж тысячи монет! А подьячие у меня с ног валятся, и так. Не успеем мы к утру, никак не успеем! Может, через денек? Или два? Пусть людишки подождут…
— Нет! — Никаких «через денек». — Ты не понимаешь, Афанасий? И так шепчуться, что казна пуста. Еще немного и поди бузить начнут.
— Так ведь правда пуста… — начал было Власьев.
— Для них она должна быть полной! — рявкнул я. — Благодарность, Афанасий Иванович, — товар скоропортящийся. Сегодня они герои, а завтра решат, что их обманули, и начнут роптать.
Я понизил голос, но от этого он стал только жестче.
— Если мы затянем хоть на день, слухи укоренятся. А если завтра на рассвете те, кто заслужил получат награду в руки — это заткнет рты всем шептунам лучше любой плахи.
— Но считать… — слабо попытался возразить дьяк. — Это ж сколько времени, по копеечке отсчитывать…
— Я не меняла, чтобы над мошной трястись перед строем. Это должен быть княжий жест, а не базарный расчет. — Поднимай подьячих. Всех. Писарей, кого хочешь. Пусть сидят всю ночь. Свечей не жалеть. Деньги должны быть расфасованы заранее. По рублю — в отдельные тряпицы или кошели. По полтора — в другие.
— По кошелям? — ахнул Власьев.
— Да. Чтобы я просто брал и вручал. Быстро, красиво, щедро. Понял?
Власьев тяжело вздохнул, понимая, что спорить бесполезно. Плечи его поникли.
— Понял, княже. Будет исполнено. Не спать так не спать…
— И еще, — я подошел к столу, взял чистый лист и быстро набросал несколько строк. — С Волынским сам преговорю, что бы стрельцов да послужильцов по утру созвал.
Власьев только кивал, с недовольным лицом, но не перечил.
— И еще. — Где Савка Кожица с Елисеем? Я наказ давал добром изменников заняться.
— Так на Торгу они, княже. На Красной площади, у самых рядов должны быть. Я по обедни слышал шумят так, что и в кремле слышно.
— Вот и славно. Погляжу, как идет дело.
Я кивнул дяде Олегу и своим сторожам. Мы вскочили в седла и выехали из ворот Гостиного двора обратно в людское море.
Ехать было всего ничего — свернуть с Ильинки да выехать на простор площади, но этот путь занял время. Торг кипел. Это было живое, орущее, пахнущее потом, пирогами и конским навозом чудовище.
— Дорогу! Дорогу князю! — рявкали мои сторожа, направляя коней грудью в толпу.
И толпа подавалась. Гул, висевший над площадью, менялся. Завидев меня во главе отряда, люди шарахались в стороны, образуя живой коридор. Кто-то срывал шапку и кланялся в пояс, кто-то смотрел исподлобья, с опаской, но в большинстве глаз я видел жадное любопытство и уважение.
— Старицкий едет… — Тот самый… — Гляди, молодой какой…
Я ехал с каменным лицом, глядя поверх голов, но слышал каждое слово.
Место распродажи я нашел сразу — по хохоту и плотной толпе, что сгрудилась вокруг.
Там царил Елисей. Он стоял на бочке, раскрасневшийся, сдвинув шапку на затылок, и держал в руках богатую шубу, подбитую соболем.
— А вот шуба боярская! — орал он дурным голосом, перекрывая рыночный гам. — Шуба князей Шуйских! Теплая, добрая! Кто наденет — сразу ума прибавится, а может, и хитрости! Налетай, православные! Не пятьдесят рублей прошу, не тридцать, а всего пять! Кто хочет боярином походить?
Народ гоготал, купцы тянули руки, выкрикивая цену.
Рядом, за длинным столом, сидел Савка Кожица. В отличие от Елисея, он не кривлялся. Он работал. Перед ним лежали груды серебряной посуды, кубки, дорогие ткани. Савка деловито торговался с купцами побогаче.