— Ключник Сенька, из бывших годуновских, — коротко бросил он. — Шуйский ему посулил горы золотые, да и мы нажали… Стражу своим вином опоил, да и охрану убедил, что царь их отпускает.
— Сенька… — я кивнул. — Найдем.
Я вышел из темницы и тут же приказал, ключнику по заботиться о князе: питание, баня, ожежда.
Вернувшись в кабинет, я первым делом велел позвать Матвея Григорьевича Волынского.
Он явился незамедлительно — подтянутый, собранный, готовый к любому повороту, как и подобает воеводе.
— Матвей Григорьевич, — начал я, не тратя времени на долгие предисловия. — На завтра готовь общий сбор. В Стрелецкой слободе.
— Смотр учинить, княже? — уточнил он.
— Раздача наград, — отрезал я. — Собери всех, кто со мной в Нижний ходил. Все полки, сотни, чтобы ни одной живой души не забыли. И особо накажи, — я поднял палец, акцентируя внимание, — чтобы вдов и сирот погибших привели. Всех до единой. О жильцах Власьев позаботиться, — протянул я с сомнением.
Волынский коротко кивнул, принимая приказ, и, развернувшись, поспешил исполнять.
— Ян! — крикнул я.
Бучинский появился в дверях мгновенно, словно и не уходил далеко, а караулил за порогом. В руках он уже держал свежие перья. Вид у него был сосредоточенный и немного уставший.
— Садись, — я кивнул на место, напротив. — Продолжим.
Мы погрузились в работу. Челобитные шли бесконечным потоком, и каждая бумага была чьей-то маленькой трагедией или большой жадностью. Помещик из-под Тулы жаловался на беглых крестьян, требуя увеличить срок сыска. Вдова купеческая просила защиты от приказных, что вымогали взятку за торговое место. Стрелецкий сотник бил челом о выдаче нового сукна, ибо старое «поизносилось в походах и срамно глядеть». Я читал, рубил фразы, принимал решения — где-то миловал, где-то отказывал, а где-то откладывал до лучших времен. Ян только успевал скрипеть пером, аккуратно выводя мои указы и посыпая чернила песком. Рутина власти затягивала, не давая лишнего времени.
Закончили лишь по темноте, а там перекусить и на боковую.
Утро обрушилось на Москву тяжелым, гулким перезвоном колоколов.
Я стоял в Успенском соборе на заутрене. Мерцали свечи, отражаясь в золотых окладах, тягуче пахло ладаном, а я механически крестился, клал поклоны, когда того требовал чин.
Обернувшись мой взгляд мой зацепился за Нагих. Стояли неподалеку, важно выпятив грудь, раздуваясь от собственной значимости. «Царская родня».
Не смотря на порку, что я им устроил, вновь начали наглеть и пытаться играть в игры, которые не понимали.
'Надо их на место ставить, — холодно подумал я.
Мысли потекли дальше, перескакивая с одной проблемы на другую.
Мне нужна оппозиция.
Эта мысль, дикая для человека семнадцатого века, для меня была очевидной. Нельзя держать всех в кулаке вечно — пальцы разожмутся. Всегда будут недовольные. И лучше, если эти недовольные будут собираться вокруг человека, которого я контролирую. Вокруг «ручного» лидера, который будет громко кричать, выпускать пар, но никогда не укусит всерьез. Чтобы я видел всех врагов в лицо, а не ловил шепотки по темным углам.
Князь Иван Михайлович Воротынский?
Нет. Слишком прям. Честный вояка, солдат до мозга костей. Он рубит сплеча. Если он будет недоволен — он не интригу заплетет, а в лицо правду-матку врежет. С таким в политические шахматы не сыграешь, он доской по голове ударит.
Михаил Васильевич Скопин-Шуйский?
После того, что натворили его дядья, после измены рода Шуйских.
Нет. Слишком он был запятнан родством с предателями. За ним не пойдут, да и сам он от такой чести в обморок упадет.
Я перебрал в уме еще десяток имен.
Никого.
Пустота. Нет человека, на которого можно было бы положиться.
«Значит, придется пока держать всё самому, — с горечью подытожил я, когда служба подходила к концу. — Самому быть и властью, и законом, и тем, кого боятся, и тем, на кого надеются. Тяжелая шапка, но другой нет».
Дьякон провозгласил многолетие, и я, перекрестившись в последний раз, повернулся к выходу. Утро только начиналось, а тяжелые мысли уже давили на плечи.
В этом водовороте проблем я чувствовал себя капитаном корабля, который одновременно горит, тонет и подвергается абордажу.
Я махнул рукой своим людям, чтобы подвели Черныша. Хотелось скорее в седло и прочь отсюда.
— Княже, Андрей Владимирович! — окликнул меня хрипловатый, но твердый голос.
Я обернулся.
У коновязи, прислонившись здоровым плечом к деревянному столбу, стоял Петр Федорович Басманов.
Я мысленно чертыхнулся.
«Твою ж… Забыл. Совсем забыл про него».