Я вперился в него взглядом. Бояре подались вперед, не веря своим ушам.
— Не в Москве, — продолжил Скопин, глядя мне прямо в глаза. — В Шуе. В вотчинных землях. В погребе. Еще со времен деда моего, там хранят. Наверняка там все.
До этого мрачный я не смог сдержать улыбки. Она, должно быть, выглядела злой и хищной. Я медленно подошел к Скопину, игнорируя ошарашенные лица остальных, и тяжело положил ему руку на плечо.
— Михаил Васильевич… ты только что спас нас всех, а может и землю нашу. Дядя Поздей! — повернулся я к родичу.
— Да Андрей Володимирович, — сразу он откликнулся.
— Набирай сотню жильцов Московских! — Я снова посмотрел на Скопина. — Ты, Михаил Васильевич, едете в Шую. Вытрясти все. До последней полушки! То что принадлежит им.
В кабинете сразу стало будто бы свободнее. Появилась надежда.
«Хорошо», — подумал я, переводя дух. «Главная проблема — с казной — решается. По крайней мере, есть надежда. Теперь можно заткнуть остальные дыры тем, что имеем. И…» — я потер лоб. «…нужно послать сигнал. Громкий. Наглядный».
«Они шепчутся, что Дмитрий жив? Что я узурпатор? Прекрасно. Я не могу заткнуть каждый рот в Москве. Но я могу дать им зрелище, которое заставит их замолчать. Вор Петрушка… он не просто пленник. Он — мой главный козырь. Его казнь будет не просто наказанием. Это будет урок. Урок для всей Москвы, что бывает с теми, кто крадет чужое имя! Могила Дмитрия в Архангельском соборе — это одно. А виселица для Петра на Лобном месте — это другое».
Я повернулся к Воротынскому. Взгляд мой, должно быть, стал ледяным.
— Иван Михайлович!
Старый боярин выпрямился, ожидая приказа.
— Хватит вору Петрушке небо коптить и казну нашу жрать. На Лобном месте сколотить высокую виселицу. Чтобы видно было с другого конца площади. А завтра по утру повесить при всем честном народе.
Я обвел взглядом всех присутствующих, чтобы они поняли — это не обсуждается.
— И пусть дьяки кричат во весь голос, за что его вешают. За самозванство. За воровство имени. За кровь, что он пролил. Пусть Москва видит, каков конец каждого, кто посягнет на трон и на порядок.
На суровом лице Воротынского мелькнуло одобрение. Он сурово кивнул. Этот приказ был ему по душе.
— И второе, — я повернулся к Власьеву. — Чтобы унять слухи о пустой казне. Всем стрельцам, что со мной в походе были, — по рублю на брата. Всадникам — по полтора. Семьям погибших — по пять рублей.
Власьев ахнул. Его лицо, только что порозовевшее от надежды на шуйские деньги, снова стало белым.
— Княже! Да мы ж казну… мы ее опустошим до дна! Мы не дотянем…
— Выполнять! — отрезал я. — Войско должно знать, что служба — это не только кровь проливать, а еще почет и богатство. Что о семьях погибших за веру мы позаботимся и не бросим. А казна, Афанасий Иванович, скоро пополнится.
Я посмотрел на Скопина-Шуйского.
— Михаил Васильевич. Перед отъездом. Казаков определить пока на постой в Рогожской слободе. Елисей и Василий Бутурлин за ними присмотрят, пока ты в Шую ездишь. А как вернешься — займешься ими. Сделаем из них полк.
Скопин, получивший второе ответственное поручение за утро, поклонился низко, его глаза блестели.
Я повернулся к Власьеву, который все еще стоял у стола.
— Афанасий Иванович, мы тут о деньгах да о ратях… А что Собор? Срок близится. Народ-то на Земский сбор съезжается?
Дьяк тут же подобрался, его деловитость вернулась.
— Съезжаются, княже. Слава Богу, съезжаются. Из Рязани прибыли выборные, из Твери. Новгородцы здесь, Смоляне… Нижегородцы твои, опять же, прибыли с тобой. Делегаты от духовенства, от служилого люда… Многие уже в Москве, ждут.
Я удовлетворенно кивнул, но Власьев тут же нахмурился, добавив ложку дегтя:
— Только до даты Собора, что мы назначили на конец июля, осталось чуть меньше четырех седмиц. А многие еще в пути. Да и те, что здесь, княже… — он понизил голос, — … робeют. Не знают, куда приткнуться. Вот они и жмутся по подворьям, боятся нос высунуть.
Я резко выпрямился.
— Это непорядок.
Мой голос прозвучал тише, чем я ожидал, но от этой тишины бояре — Воротынский, Одоевский, Хованский — напряглись.
— Это — наши гости. Важнейшие люди земли Русской. И они должны чувствовать себя здесь хозяевами, а не сиротами, загнанными в угол.
Я посмотрел на Волынского, как на главу Стрелецкого приказа, и на Власьева, как на главу приказов гражданских.