— А коли и правда? — Я подался вперед, понижая голос. — Коли правда, то что ж получается? Что Василий Шуйский был прав? Что он не изменник, а правдорубец? И что это мы с вами за самозванца заступились? И это мы сейчас должны болтаться на виселице на Лобном месте?
— Кхм, — выдал дед.
— Так что, где теперь правда, а где ложь — и не разберешь. И нам разбираться в этом — гибель.
Я посмотрел на деда Прохора.
— Кто еще слышал это?
— Только палач, — глухо ответил дед. — Да тот не проболтается. Языка у него нет. Давненько вырвали, чтобы не болтал, — он хмыкнул…
— Хорошо, — кивнул я. Я медленно обвел взглядом свой ближний круг, мою единственную настоящую опору.
— Значит, так. — Я начал чеканить каждое слово. — То, что вы сейчас слышали, вы должны забыть. Будто и не было этого никогда.
Я видел, как они кивают. Понимают.
— Наша правда — другая. Царь Дмитрий Иоаннович был настоящий. Его признала мать, ему присягнула Москва. А Василий Шуйский — изменник и клятвопреступник. — Он же сам, сначала орал, что Дмитрий в Угличе убит, а потом признал его, когда выгодно стало. Целовал ему крест. А потом снова — «не настоящий». Как ему выгодно было, так и поворачивал.
Я ткнул пальцем в сторону.
— Так и здесь. Сказали они это, чтобы распрю между нами посеять. Чтобы мы сами друг другу в глотки вцепились, решая, кто настоящий, а кто нет.
— Верно говоришь, — пробасил дядя Олег, наконец оправившись от шока. — Смутьяны.
— Точно, — кивнул Поздей.
— Вот именно. А раз они смутьяны… да еще и знают то, чего знать никому не положено… — Я посмотрел на деда. — Деда. Они слишком много знают. И слишком много болтают. — Тихо их удавить. Всех. Сегодня же ночью. Чтобы и следа не осталось. Как и не было.
Дед Прохор молча, тяжело кивнул. Это был приговор.
— Это не всё, Андрюша, — глухо проговорил он, прерывая молчание.
У меня поднялась бровь вопросительно.
— Чтобы спасти свои шкуры, чернецы сдали всех, кого знали. А у них тут, в Москве, целое гнездо свито. Разные люди шепчут им о делах московских, да грамотки слали о том.
«Вот оно как» — промелькнуло в мыслях, ну что-то такое и должно было быть.
— И не одни ляхи, — продолжил дед, загибая мозолистые пальцы. — Купчишки, трое. Двое служилых. А что хуже всего, — он понизил голос, и от этого шепота у меня по спине пробежал мороз, — пара дьяков в приказах. Один в Посольском сидит, другой — в Разрядном.
Я стиснул зубы.
— А на закуску, — криво усмехнулся дед, — сдали троих соглядатаев крымского хана, что на Татарской слободе пригрелись.
Этого дядя Олег стерпеть уже не мог. Он вскочил на ноги, его лицо залила багровая краска. Рука инстинктивно дернулась к поясу.
— Предатели! — взревел он. — Продались ляхам да басурманам! Всех схватить! Нынче же! На кол посадить, прилюдно! Чтобы другим неповадно было!
— Тихо, дядя.
Мой голос прозвучал спокойно, но от этой тишины Олег замер. Я остановил его жестом.
— Перевешаешь ты этих, — медленно проговорил я, — а завтра пришлют новых. Неизвестных. А эти, — я усмехнулся, и усмешка эта, должно быть, выглядела жутко, — эти нам известны.
Я видел, как гнев на лице дяди Олега сменяется недоумением.
— Лучше известный соглядатай, чем неизвестный, — пояснил я, вставая из-за стола и подходя к нему. — Убьем их сейчас — и ослепнем. А так… мы точно знаем, кому враг верит. — Я обвел их всех тяжелым взглядом. — Значит, мы можем скармливать им то, что нужно нам. Пусть докладывают, что князь Старицкий слаб, что казна пуста, а войско ропщет. Пусть верят.
Я вернулся к столу.
— Никого не трогать, — отрезал я. — Присматривать будем, тихо, незаметно.
Дав с десяток секунд осмыслить сказанное мной, я продолжил.
— Теперь главное, — я прошелся по кабинету, останавливаясь перед столом. — Того, что мы вытрясли из Головина и Шуйских, сильно делу не поможет. А Шуйские деньги из вотчины когда еще будут и будут ли вообще. Мне нужны мои деньги.
Я посмотрел прямо на Прокопа.
— Возьмешь два десятка из моего полка, — приказал я. — Едешь в Старицу, якобы проведать жену.
Прокоп коротко кивнул.
— На месте, — я загнул палец, — первое: узнаешь, как там казаки, которых мы на работы отправили и справляется ли Степурин с ними. Второе: выяснишь, вернулся ли Илья с конями… и с теми, кого я с ним отослал.
Я сделал паузу и понизил голос, хотя в комнате и так не было никого, кто мог бы подслушать.
— И главное. Заберешь мою казну. Кажись там тысяч четырнадцать рублей, по сундукам.
Дядя Олег удивленно хмыкнул, услышав сумму, но промолчал.
— Так, что готовься, да отправляться завтра можешь после казни Петрушки, по пути коли где заночуешь рассказывай, что видел обо мне, дабы добрая молва шла.